Войти на сайт

или
Регистрация

Навигация


Устойчивость как проявление относительной завершенности семиологических процессов, протекающих в ФИ

357093
знака
1
таблица
0
изображений

1.2.3. Устойчивость как проявление относительной завершенности семиологических процессов, протекающих в ФИ

Понятие устойчивости ФЕ является основой фразеологической теории А.В.Кунина, который рассматривал ее как комплексное явление, включающее пять микроуровней и дающих в сумме общий показатель устойчивости ФЕ: устойчивость употребления; устойчивость на структурно – семантическом уровне; устойчивость полностью или частично переосмысленного значения; устойчивость лексического состава; синтаксическая устойчивость. Таким образом, “фразеологическая устойчивость - это объем инвариантности, свойственный различным аспектам ФЕ, обусловливающий их воспроизводимость в готовом виде и тождество при всех узуальных и окказиональных изменениях” (Кунин 1996: 46).

А.Н.Баранов и Д.О.Добровольский под устойчивостью понимают фиксированность в узусе некоторого словосочетания, его узуализацию (Баранов, Добровольский 1996). В устойчивости они выделяют структурный аспект и аспект узуальный. Первый характеризует выражение с точки зрения внутреннего устройства языкового выражения (ограничения на трансформируемость, дефектность парадигмы и пр.). Узуальный аспект относится к восприятию выражения языковым социумом – к ощущению частой повторяемости выражения в речи разных носителей языка. По мнению А.Н.Баранова и Д.О.Добровольского, устойчивость можно представить в виде таких отдельных параметров, как: ограничения на образование вариантов; регулярность vs. дефектность парадигмы и наличие vs. отсутствие синтаксической проницаемости. Рассмотрим применение каждого из этих параметров при анализе устойчивости ФИ и попытаемся вывести общий показатель устойчивости, который в свою очередь, влияет на формирование знаковой избыточности – необходимого свойства языкового знака.

У абсолютного большинства ФИ отмечены ограничения на образование вариантов или устойчивость лексического состава. Варианты выявлены лишь у некоторых ФИ, например: like a clock- like one o’clock или like clockwork – охотно, точно, пунктуально, очень быстро; I’ll eat my hat или I’ll eat my boots -голову даю на отсечение, как пить дать … ; like a house on fire или like a house afire – очень быстро. Например:

1. The Harlan girl was talking like a house afire, and I think she was telling me the truth (E.Gardner, цит. по АРФС).

2. And I’ll bet you’ll learn Italian like a house on fire (W.S.Maugham, “The Bread – Winner”, p.164).

3. “Toads are valuable animals”, answers Jane. “They eat the snails like one o’clock” (M.Brandon, цит. по АРФС).

4. He wpould have tortured my poor toes … and made them move like clockwork in musical obedience OED, vol. II, p.511).

5. That date was written with a fountain pen or I’ll eat my boots (A. Christie “The Murder at the Vicarage”, цит. по АРФС).

6. If it wasn’t your brother who stole it, I’ll eat my hat (DEI).

ФИ ограничены не только в образовании вариантов, а также и в своей парадигме (морфологическая устойчивость по А.В.Кунину). Любой ФИ ограничен в морфологическом отношении по сравнению с его компонентами, взятыми как отдельные изменяемые слова. Так, для именных компонентов ФИ типичны запреты на регулярное образование числа. Семиотические условия исходной ситуации, зафиксированные во внутренней форме, а следовательно, и в значении этих ФИ, не допускают множественную интерпретацию. Отсутствие множественного числа (I’ll eat my hats, like hells, like lightnings или like shots) является следствием семантической устойчивости данных ФИ.

Свободные словососчетания допускают проведение различных синтаксических трансформаций, видоизменяющих их синтаксическую форму или окружение. К числу таких трансформаций относятся, например, введение определения к существительному, введение отрицания в глагольное словососчетание, образование придаточного определительного, относящегося к одному из компонентов словососчетания, образование пассива. ФИ оказываются непрозрачными для этих трансформаций. Для ФИ характерна высокая степень синтаксической устойчивости, которая проявляется в стабильном порядке компонентов ФИ. Однако при анализе примеров были выявлены случаи дистантного расположения компонентов ФИ. В подобных примерах такие случаи ограничены лишь окказиональными вклиниваниями, которые, в свою очередь, являются основным показателем раздельнооформленности ФИ.

К основным окказиональным показателям раздельнооформленности ФЕ относятся три типа структурно - семантических преобразований: вклинивание, замена и разрыв. В ходе анализа примеров c ФИ нам удалось выявить несколько случаев вклинивания. По мнению А.В.Кунина, вклинивание является важнейшим показателем раздельнооформленности ФЕ, так как подтверждает способность некоторых из их компонентов вступать в синтаксические отношения с различными переменными элементами (Кунин 1996). Рассмотрим примеры:

1. “Evelyn and Dandy were going round in perfect harmony, the pony’s little legs going like oiled clockwork” (Ch. Dickens, цит. по АРФС).

2. “At it they went like five hundred houses on fire” (OED, vol.IV, p.241).

3. “It was as late as all hell” (J.Wain “Strike the Father Dead”, p.70 ).

Вклинивание таких компонентов, как оiled в ФИ like clockwork; five hundred houses в ФИ like a house on fire, all в ФИ as hell показывает, что компоненты ФИ “являются словами, что они не утратили своих лексических значений, которые актуализируются в речи путем сочетания с переменными элементами” (Кунин 1996: 73). Устойчивость, хранение в памяти носителей языка стабильного единства формы и содержания предполагает его воспроизводимость. Если выражение по каким – то причинам уже стало единицей словаря, оно имеет тенденцию вести себя как единое целое, не допускающее поэлементной обработки. А.Н.Баранов и Д.О.Добровольский считают более экономным хранить эти выражения как единые сущности, как единицы лексикона, не порождая их каждый раз заново в процессе коммуникации (Баранов, Добровольский 1996). В этом утверждении достаточно ясно просматривается то общее, что объединяет его с известным определением нерегулярности во фразеологии, предложенным А.Д.Райхштейном: “Нерегулярность понимается как отсутствие правила, по которому мог бы порождаться и преобразовываться ряд языковых единиц однотипного содержания и однотипной структуры” (Райхштейн 1981:78). Нерегулярностью, прежде всего, характеризуется модель по которой образованы ФИ. Модель, по которой образованы такие ФИ, как: like the devil, like hell, like a shot, like old boots, as anything и др., представляет собой модель неполного компаративного оборота с союзами like и as. Эта модель хотя и регулярна, но в отличие от порождающей модели свободных сочетаний слов, действует на некотором узуально – ограниченном материале и не может служить правилом для свободного образования новых ФИ.

Однако значимость рассмотренных выше вклиниваний для нашего исследования не ограничивается проблемами раздельнооформленности и устойчивости. Примечательна семантика вклиниваний. Все три примера демонстрируют явное усиление главной семантической характеристики ФИ – их интенсивности. В первом примере безупречность гармонии передается сравнением не просто с часовым механизмом, а со смазанным, т.е. обладающим еще более высокой степенью свойства. Во втором примере наращение интенсивности достигается введением количественной оценки: горит не один дом, а целых пятьсот. Наконец, в третьем примере интенсивность возрастает в результате введения кванотра всеобщности all: не просто ад, а весь, целиком. Это – классические способы увеличения интенсивности. Очевидно, статутные характеристики ФИ располагают именно к такого рода вклиниваниям, семантически согласующимся с прототипом. Таким образом, есть серъезные основания полагать, что функционально – прагматическая доминанта ФИ заключается в их назначении как средства иллокутивной семантики.

Подводя итог нашим размышлениям, изложенным в данном разделе, следует подчеркнуть: во-первых, ФИ в своем развитии достигают четвертой, заключительной ступени развития, на которой они имеют параметры, близкие к параметрам языкового знака, т.е. имеют достаточно самостоятельные структуру и значение (Каплуненко 1992). Во-вторых, ведущим, по нашему мнению, аспектом развития ФИ как фраземного знака является прагматический аспект, материальным выражением которого во фразеологической конфигурации является совокупная иллокутивная сила контекста ФИ. Анализу совокупной иллокутивной силы, сопутствующими и носителями которой являются ФИ, посвящена третья глава диссертации (см. гл. III, 3.1.1, 3.1.2.).

1.3. Фразеологическое значение ФИ в когнитивном аспекте 1.3.1. Недостатки традиционных определений фразеологического интенсифицирующего значения

Термин “фразеологическое значение” был предложен в 1964 г. двумя авторами независимо друг от друга (Архангельский 1964, Кунин 1964). По поводу значения знака В.Л.Архангельский пишет: “поскольку в философии, логике, семиотике и лингвистике наметился перспективный путь решения проблемы значения знака через определенные системы отношений, в которых знак находится, представляется возможным определить значение ФЕ в терминах лингвистических и экстралингвистических отношений, само значение ФЕ не должно выступать в качестве члена этих отношений” (Архангельский 1964: 216-217). Для описания лингвистических отношений ученый пользуется такими понятиями, как денотат или, другими словами, предметы внешнего мира и все предметы одного класса, денотатор – материальная оболочка ФЕ в ее отношении к денотату, десигнатор – материальная оболочка ФЕ в ее отношении к десигнату. Десигнатом В.Л. Архангельский называет мысль о предмете в форме понятия или суждения, то есть все то во внутреннем мире, что обладает содержанием и требует своего расчлененного высказывания (указ.соч.:217). Согласно концепции В.Л.Архангельского, лингвистические отношения могут сопровождаться экстралингвистическими отношениями, которые делятся на денотативные, то есть отношения постоянной комбинации словесных знаков к предметам внешнего мира, и десигнативные, то есть отношения постоянной комбинации словесных знаков к явлениям внутреннего мира (указ. соч.). Следовательно, происходящее вокруг трансформируется в знаковую информацию иного характера, нежели то, что происходит во “внутреннем мире” субъекта. И все это касается ФЕ как знаков особого рода. В своей работе В.Л.Архангельский выдвинул тезис о том, что фразеологическое значение обладает особым качеством, отличается от лексического значения и представляет особую лингвистическую категорию. Этот тезис был принят многими фразеологами и послужил толчком для углубленного и интенсивного изучения проблемы фразеологического значения.

Большинство фразеологов школы В.В.Виноградова исходят из соизмерения значения идиом и свободного сочетания слов. При таком подходе устанавливается разница между содержательной стороной двух сущностей, совпадающих по лексико – грамматическому (т.е. “поверхностному”) составу – между свободным сочетанием слов и переосмысленным. Эта разница рассматривается как значение. Иными словами, операции с планом содержания проводятся через сопоставление того смыслового содержания, которое падает на долю слов – компонентов идиом и значения слов –компонентов свободного сочетания слов, а определение специфики плана содержания идиом целиком и полностью зависит от манипулирования этими компонентами.

Одним из исследователей, воспринявшим идею о фразеологизации как переходе свободного сочетания в несвободное был В.П.Жуков (Жуков 1973). Им был предложен метод аппликации, во многом сходный с методом идентификации Ш.Балли, но не “пословным”, а скорее “посмысленным”. Аппликативная модель В.П.Жукова – это процедура наложения дефиниции идиомы на ее буквальное значение. На фоне такого сопоставления и определялось, утрачивают или не утрачивают компоненты фразеологизма категориальные свойства слова. Этот метод перекликается с компонентным анализом значения, разработанным для лексикологии и пришедшим во фразеологию из структурных методов анализа. Ограниченные возможности компонентного анализа определяются уже тем, что языковая система а priori рассматривается как автономное образование, заключенная в самой себе и самодостаточная, хотя, как подчеркивал Б.Рассел, язык предназначен относиться к фактам и облегчить связь с окружающей действительностью (Рассел 1957). По мнению В.Н.Телия, аппликативный метод характеризует упрощенное представление о самом аппарате исследования фразеологического значения, что является самым существенным недостатком фразеологии конца постклассического периода (Телия 1996). Как оказалось, компонентный анализ фразеологического значения не дает ответа на вопрос, центральный для отечественной фразеологии: в чем заключается специфика значения идиом. Сложная задача установления специфики фразеологического значения была решена на основе комплексного подхода А.В.Куниным. Он и его ученики исследовали и подробно описали объект в его таксономии, раскрыв специфику фразеологического значения.

Специфика фразеологического значения объясняется основным противоречием, свойственным фразеологизмам – противоречием между целостностью значения и раздельнооформленностью этих единиц, связанных с наличием у ФЕ различных видов асимметрии, что несвойственно словам, переплетением в значении ФЕ различных аспектов, сложностью их структуры. В основу определения фразеологического значения было положено понятие “инвариант информации”, который И.С.Нарский понимает как “то, что устойчиво сохраняется при преобразовании информации”(Нарскийй 1969:39). Фразеологическое значение в целом и идиоматическое в частности, по А.В.Кунину, представляет собой инвариант информации. Во втором случае этот инвариант выражен раздельнооформленными единицами языка с полностью или частично переосмысленными значениями. Кроме того, для фразеологического значения характерна двуплановость: в значении мотивированных ФЕ сосуществуют признаки как первого, так и второго денотатов. Немотивированные ФЕ характеризуются спаянностью значения, поскольку их компоненты абстрагированы от своих лексических и грамматических значений.

Важным аспектом анализа фразеологического значения, по мнению многих фразеологов, является вычленение сем, понимаемых “как микроэлементы значения, обозначающие реальные или воображаемые признаки денотатов” (Кунин 1996: 187). Согласно рассматриваемой теории, в ФЕ сосредоточен целый комплекс сем, которые, как считает В.Г.Гак, связаны между собой определенными отношениями: архисемы (общие семы родового значения), дифференциальные семы видового значения и потенциальные семы, отражающие побочные характеристики обозначаемого объекта (Гак 1972). И.А.Стерниным была разработана более детальная классификация сем, в которой с точки зрения выделения постоянного, неустранимого признака и необязательного признака, выделяются ядерная и периферийная семы (Стернин 1985).

Ввиду того, что интенсивность традиционно трактовали как компонент пропозициональной семантитки слова, то согласно классификации И.А.Стернина, ядерной семой в значении усилительных лексических единиц является сема интенсивности. Идея семы интенсивности прослеживается в работах Е.И.Шейгал и И.И.Туранского (Шейгал 1981, Туранский 1990). Для обозначения интенсивности как одной из составляющих значений интенсификаторов Е.И. Шейгал использует термин “внутренний интенсив”, а И.И.Туранский вводит понятие “интенсема”, под которым он понимает любую языковую манифестацию увеличения/ уменьшения степени экспрессивности.  Обращаясь к этой же теме на материале ФИ русского языка, Т.В.Гриднева констатирует обязательное наличие ядерной семы интенсивности в структуре значения ФИ, что в свою очередь является смыслообъединяющим признаком членов функционально-семантического поля “Фразеологическая интенсивность признака” (Гриднева 1997: 3).

Классификация сем, предложенная В.Г.Гаком, является универсальной, поскольку она в большей степени связана с мнением человека, нежели с языком, кроме того, она детально представляет план содержания ФЕ. Однако сам подход имеет ряд недостатков. Во-первых, весьма субъективны и неопределенны принципы, по которым могут быть выделены те или иные семы в значении. По мнению Р.М.Фрумкиной, семы или атомы смысла, суть не наблюдаемые, а постулируемые сущности (Фрумкина 1992). Во-вторых, для того, чтобы семное представление значения не было простой процедурой исчисления смыслов, необходимо эксплицировать категорию значимости для семантических элементов в значении слова или ФЕ. Пока не представляется возможным сформулировать правила, по которым можно было бы выделить наиболее значимые семы. Эта процедура, как считают Д.О.Добровольский и Ю.Н.Караулов, может осуществляться лишь интуитивно. Кроме того, семное представление структуры значения выявляет только вертикальные связи, тогда как доминирующими в сознании носителя языка являются связи синтагматические (Добровольский, Караулов 1993). Это противоречие объясняется трактовкой смысла при атомистическом подходе как абстрактной сущности, формальное представление которой отвлечено и от автора высказывания, и от его адресата. Еще В.фон. Гумбольдт понимал язык как мир, лежащий между миром внешних явлений и внутренним миром человека: “Языковые образования возникают в результате взаимодействия внешних впечатлений и внутреннего чувства в соответствии с общим предназначением языка, сочетающим субъективность с объективностью в творении идеального, но не полностью внутреннего и не полностью внешнего мира” (Гумбольдт В. фон 1984: 123).

Описание значения ФИ в рамках “атомистического” подхода, при котором разложение на элементарные смыслы должно осуществляться до уровня сем или семантических примитивов, не отражает психологической реальности. Обращенность идиоматики на субъекта не дает возможность описывать значения этих языковых единиц с точки зрения “ научной” картины мира, а семное представление структуры значения ориентировано именно на нее.

Разумный компромисс между атомистической идеологией и наивным представлением о сводимости значения ФИ к слову предлагает когнитивная семантика, которая берется отвечать на вопрос о том, почему или каким образом возникает то или иное значение. Если компонентный анализ на начальных этапах его развития в структурализме имел дело с разграничением дифференциальных сем, то с переходом на новую парадигму значения он преобразовался из таксономического исчисления “сем” в ряд блоков, концептуальные структуры, несущие различные типы знаний, которые “обрабатываются” различными когнитивными процедурами. В связи с этим важным представляется вопрос об истоках, механизмах и способах формирования значения ФИ как определенным образом категоризованной информации. Таким образом, изучение значения ФИ как результата концептуальной организации знаний в языке является еще одной важной проблемой в изучении категориальных и знаковых характеристик ФИ. Следующий параграф посвящен проблеме концептуализации действительности средствами языка в целом и ФИ в частности.

1.3.2.Фразеологическое интенсифицирующее значение с точки зрения концептуальной организации знаний в языке

Как уже отмечалось выше, с обретением фразеологической устойчивости ФИ превращается в языковой знак. В структуральной парадигме языковые знаки трактуются как символы, устанавливающие произвольную (немотивированную) связь между означающим и означаемым на основе конвенции; однако, “означивающая” функция языковых знаков возникает не в силу прямого соотнесения их с внешним миром, а в силу соотнесения с человеческим опытом, образующим основу знания”. (Кравченко1999:6). Согласно А.В.Кравченко, составной частью значения единиц, образующих систему языка, является знание о мире (Кравченко 1999). Формирование знаний происходит в результате познавательной деятельности человека, когда в его сознании создается идеальный мир – коррелят объективного мира. Этот вторичный идеальный мир, существующий как абстрактный в виде понятий и их отношений, составляет так называемую “картину мира” или концептуальную картину мира, в которой отражаются и познаются закономерности окружающего человека мира (Колшанский 1990).

Думается, что с современной точки зрения вопрос о значении ФИ как языкового знака должен быть сформулирован как вопрос о том, какое концептуальное или когнитивное образование подведено под “крышу” знака,

какой квант информации выделен телом данного знака из общего потока знаний о мире. Учитывая все это, проблема значения ФИ видится нам в аспекте его способности быть средством фиксации, хранения и передачи знания или другими словами, способности выступать в роли репрезентанта знания.

При рассмотрении проблемы знаний возникает широкий круг вопросов. К их числу относятся вопросы о сущности знаний, их специфике, о видах знаний и оснований для их классификации, о формах репрезентации знаний в памяти человека и их организации для их оптимального использования, об особенности хранения знаний, извлечения последних, опоры на них в речемыслительной деятельности.

Как показал анализ литературы, наиболее часто встречаемым является разделение знаний на языковые и неязыковые. Некоторые авторы не ограничиваются подразделением знаний на языковые и неязыковые, они делают попытку уточнить, что понимается под теми и другими. Так, В.И.Герасимов и В.В.Петров относят к языковым знаниям:

-      знания грамматики с фонетикой и фонологией;

-      знания композициональной и лексической семантики;

-     знания об употреблении языка;

-     знания принципов речевого общения.

К неязыковым знаниям они причисляют: знания о контексте ситуации, общефоновые знания ( знания о мире) (Герасимов, Петров 1988:7).

При этом исследователи справедливо подчеркивают, что ни один из видов знаний не является ведущим, приоритетным.

Отметим подход П.Б.Паршина, определяющего знания по трем параметрам:

- обусловленность знаний, в связи с чем знания подразделяются на ситуативные и внеситуативные;

- направленность знаний, согласно которой разграничиваются энциклопедические знания (знания о мире), которые могут быть как “лингвистическими”, так и “нелингвистическими” и коммуникативные знания (знания о принципах человеческого общения);

-         форма знаний, служащая основанием или принципом для репрезентации знаний (Паршин 1991).

Определение формы репрезентации знаний представляет для нас особый интерес. В лингвистике утвердилось мнение, что знание не является аморфным, оно организовано. Е.С.Кубрякова отмечает, что “в организации знаний надо, по всей видимости, разграничивать структуры, напрямую связанные с языком, “оязыковленные” или же представленные с помощью языка, и, напротив, структуры, прямо с языком не связанные. Конечно, сам вопрос о том, как соотносятся между собой структуры знания, объективированные и опосредованные языком и структуры, представленные в голове человека принципиально иными способами, еще далек от разрешения, но лингвистика позволяет поставить в первую очередь вопрос именно о тех формах репрезентации, которые так или иначе связаны с языком” (Кубрякова 1992:27). Для когнитивиста важно понять, как считает В.З.Демьянков, какой должна быть ментальная репрезентация знания и как это знание “когнитивно” обрабатывается (Демьянков 1994). В настоящее время в работах по лингвистике наблюдается несколько подходов к представлению фоновых знаний о мире, каждый из которых, согласуется с социокультурным опытом человека - носителя знания. Формы представления знания включают: “фреймы” (Минский 1979, Филмор 1988), “ схемы” (Чейф 1983), “ сценарии” (Baranov, Dobrovolskij 1996, Schank, Abelson 1977; Шенк 1989), “прототипы” (Rosch 1975,Wierzbicka 1994) “ сцены” (Филмор 1983), “ модели ситуаций” ( ван Дейк 1989). Общим для всех них является то, что именуемые этими терминами структуры знаний представляют собой пакеты информации, хранимые в памяти или создаваемые в ней по мере надобности из содержащихся в памяти компонентов, которые и обеспечивают адекватную когнитивную обработку стандартных ситуаций (Герасимов, Петров 1988).

Мы не ставим своей целью провести подробный анализ существующих трактовок или уточнить объем понятий, соотносимых с каждым из вышеперечисленных терминов, мы остановимся только на понятиях “фрейм – сценарий” и “прототип”, так как роль этих структур сознания, отражающих энциклопедическия знания говорящего и слушающего, в формировании значения ФИ гораздо важнее. Можно сказать, что в этом отношении подход на основе семантики фреймов и прототипической семантики к значению ФИ существенно более энциклопедичен, чем подход традиционный. Именно они образуют ту концептуальную базу, благодаря которой становится возможной коммуникация и взаимопонимание между людьми и именно в этих структурах представлено знание, носителями которого являются ФИ. “Лингвистика и важна для когнитивной науки как представляющая для обдумывания данные о значении своих форм. Здесь и смыкается исследование сопряжения знания и значения”(Кубрякова, 1994: 45). В качестве примера такого подхода к исследованию сопряжения знания и значения можно привести теорию концептуального моделирования актуального значения идиом, которую мы использовали при анализе значения некоторых ФИ. В основе теории лежит фреймовое описание значения ФЕ. С точки зрения сторонников этой теории А.Н. Баранова, Д.О. Добровольского, в качестве источника формирования идиоматического значения выступают не значения слов-компонентов, а связанные с ними “фреймы- сценарии” (Baranov, Dobrovolskij 1996).

После того, как когнитивисты стали склоняться к мысли, что знания упакованы в форме фреймов, лингвистике предстояло сделать свой шаг – высказать гипотезу о том, что именно денотат и есть та сущность, которая “соотносит” “смысл” ( в его фрегевском понимании) и референт, когда они “означены” в языковых формах (Телия 1996). Хотя, по мнению В.Н.Телия, такой шаг еще не сделан, но в знаковом отношении, т.е. отношении “означающее - означаемое” лингвистами выделена такая сущность, которая не является ни понятием в традиционном понимании – гносеологическим образом, ни смыслом – образом конкретной ситуации – как для говорящего, так и слушающего. Такая сущность – типовое представление об обозначаемом (его прототип). “Прототип соответствует некоторой универсальной или культурно - национальной форме знания, он корреспондирует с понятием и формирует смысл и условия референции” (Телия 1996:95). Но сам типовой образ, как полагает В.Н.Телия, это только “тема” для лексического значения, это то, что ассоциировано со знанием о свойствах объекта из мира “Действительное” в тех или иных диспозициях, “упакованных” как категориальные фреймы. “Это знание и есть облигаторное “ядро” содержания концепта “значение”. Для суждений, так или иначе связанных с предикацией признака, необходимы сведения, “насыщающие” типовой образ за счет знания о его “предрасположенности” входить в те или иные связи и отношения в том или ином положении дел в мире “Действительное”. Эти знания вычерпываются из типового образа и из его концептуальной экстенсии” (Телия 1996:99).

По У.Чейфу, прототип - ментальное образование, наше представление о типичном (Чейф 1983). Такого же мнения придерживается А.Вежбицкая, которая считает, что описывая семантику слов типа “чашка”, необходимо описывать не сами объекты, а наши представления о типичной чашке (Вежбицкая 1983). Р.Лангакер ссылается на то, что наши представления, которые до некоторой степени похожи благодаря общности процессов конструирования отраженного мира, все же индивидуальны. Он убежден, что для семантики имеет значение только наше представление о реальном мире, а не сама реальность (Langacker 1987). Концептуальная информация, заключенная в значениях слов, является результатом анализа имеющихся знаний о называемых объектах. Прототипы, таким образом, должны отражать концептуально существенные свойства нашего представления об объекте.

Результаты проведенного исследования свидетельствуют о том, что среди ФИ выделяется группа идиом, потенциальным элементом семантической структуры которых, в соответствии с теорией прототипической семантики, является значение прототипа. Ориентация на прототип идиомы означает, что в значении ФИ будут выделяться не сема интенсивности, а лежащий в его основе прототип. К таким ФИ можно отнести следующие идиомы: like mad, like crazy, like a shot, like lightning, like a dose of salts, like one o’clock, like the devil и as the devil. Значение этих ФИ образуется в результате метафорического переосмысления значения прототипа (см. 1.3.4.).

На деривационную связь значения ФЕ со значением прототипа указывал еще А.В.Кунин. Ученый подчеркивает, что эта связь составляет основу внутренней формы ФЕ: “Внутренняя форма фразеологизма – это значение его прототипа, с которым фразеоматическое значение связано деривационными отношениями” (Кунин 1996:173). Под понятие “внутренней формы” В.Н.Телия подводит тот объем сигнификативного содержания переосмысливаемого слова, которое причастно к гносеологическому образу познаваемого и именуемого объекта (Телия 1977). В нашем случае таким содержанием является интенсивность. Таким образом, внутренняя форма ФИ является как бы посредником между новым значением интенсивности и соотнесенностью с действительностью через предметно-логическое значение свободного сочетания слов.

Вместе с тем, прототипы ФИ – “это не только языковые единицы или переменные сочетания слов, но и различного рода ассоциативные отношения, т.е. фонд общих знаний, связанных с историческими традициями, фактами, реалиями, религиозными верованиями и их атрибутами” (Кунин 1996:51). Считается, что прототип находится в центре гносеологического пространства, образующего категорию, и что отсчет “градуируемых” категориальных значений может прогнозироваться от прототипа. “Движение от прототипа к имплицированному им новому смыслу предсказуемо, ибо движение к новым смыслам обладает “технологической непрерывностью”, оно инклюзивно и взаимно определенно в каждый отдельно взятый момент” (Каплуненко 1992:264). Свойство этого движения, по мнению Е.Ю.Куницыной, заключается в присутствии иррационального момента суть основного параметра внутренней формы, который можно сравнить с переходом с одного круга познания на другой (Куницына 1998).

Поскольку, как уже было сказано, картина мира и фоновые знания о мире человека находятся во взаимодействии, следует остановиться на рассмотрении тех форм, в которых ФИ репрезентируют знания о мире, и которые в современной лингвистике обозначаются термином фрейм.

1.3.3. Фреймовый подход к значению ФИ

 Согласно современным представлениям, фоновые знания человека представляют собой совокупность фреймов. Наши знания о мире складываются по определенным сценариям языковых знаний о фиксированном наборе стереотипных ситуаций и могут быть описаны как результат формального заполнения сценариев (фреймов). “Предполагаемый базис знания и практики – сложный фрейм – являет собой общее основание образа, который может быть представлен любым из отдельных слов и образует особую организацию знания, составляющую необходимое предварительное условие нашей способности к пониманию тесно связанных между собой слов” (Филмор 1988:61). М.Минский принадлежит к числу тех, кто считает, что понятие “фрейм” соотносится с такими структурами данных, которые служат для представления как знаний неязыкового, так и языкового характера ( Минский 1979).

 Развитие идей фреймового описания привело к тому, что в настоящее время это понятие применяется не только для стандартных ситуаций. Фреймы рассматриваются в отношении к концептуальной системе человека, где они представляют собой более или менее обобщенные концепты. “Фреймы не являются произвольно выделяемыми “ кусками” знания. Во - первых, они являются единицами, организованными “вокруг” некоторого концепта. Но и в противоположность простому набору ассоциаций, эти единицы содержат основную, типическую и потенциально возможную информацию, которая ассоциирована с тем или иным концептом” (Ван Дейк 1989:16-17). Другими словами, фреймы есть “концептуальные структуры с декларативно и процедурно ориентированными знаниями” (Баранов, Добровольский 1991). Подход к фреймам как к концептуальным структурам с декларативно и процедурно ориентированными знаниями лег в основу теории концептуального моделирования актуального значения идиом А.Н. Баранова и Д.О. Добровольского (Baranov, Dobrovolskij, 1996). Согласно этой теории, за любым ФИ стоит своя абстрактная концептуальная структура - фрейм, в которой аккумулируются знания человека о мире и образование значения ФИ связано не с переносом характеристик от одного денотата к другому и не с производностью одних значений от других, а с целым комплексом преобразований в концептуальных структурах. Составляющие фрейма представлены в виде слотов, которые могут быть заполнены различными в каждом конкретном случае данными. Структура акционального фрейма, например, образуется следующими слотами (ячейками): 1) имя фрейма; 2) время действия; 3) этапы действия; 4) место действия; 5) результат действия; 6) последствия (непредусмотренные, неочевидные результаты); 7) инструмент действия; 8) материал действия; 9) содержание действия (процедуры); 10) объекты действия; 11) субъект действия; 12) характеристика действия (Baranov,Dobrovolskij 1996:417). В результате концептуальных преобразований во фреймах и слотах происходит формирование нового значения идиомы.

Рассмотрим, в результате каких концептуальных преобразований формируется значение интенсивности ФИ. Проведенные исследования показали, что значение интенсивности формируется в результате сокращения исходного фрейма до единичного слота. Например, значение ФИ to beat the band (lit. to drown the noise made by the band) – with great force, vigor может быть описано как результат сокращения исходного акционального фрейма “заглушить музыку, исполняемую оркестром” до его слота “характеристика действия” with great force. Как известно, в качестве категориального признака интенсивности выступает количественная характеристика признака, процесса, состояния. В нашем случае можно говорить о количественной характеристике действия, выраженного предикатом to beat – vigorously, with great force.

Подобным образом формируется и значение ФИ like a house on fire (lit. as fast as a house would burn) – very fast or vigorously. Внутренняя форма этого ФИ может быть представлена в виде исходного фрейма “подобие”, который, в свою очередь, представлен концептом like, “concept of similarity” (Wierzbicka 1994) и включает сценарий “a house on fire”. Один из компонентов концепта “огонь” согласно теории прототипов А.Вежбицкой, указывает на то, что “огонь – это событие или процесс” (Wierzbicka 1994: 224), другой компонент включает наши знания о том, что “все, что находится в этом процессе, превращается в пепел, т.е. сгорает и притом очень быстро” (указ.соч.:224). Таким образом, значение этой идиомы формируется в результате сокращения исходного фрейма “подобие” со сценарием “дом в огне”, т.е. “дом горит” до его слота “характеристика действия” very fast или vigorously.

Значение интенсивности в ФИ формируется также в результате совмещения частичных семантических противоречий в исходном фрейме и введенном слоте, которое приводит к повышенным концентрациям определенной информации, последняя и является основой интенсивности (Каплуненко 1992). Например: интенсивное значение в ФИ “ I’ll eat my hat”( a strong asseveration) – как пить дать …, голову даю на отсечение, т.е. сильно ручаюсь, возникает в результате выведения в фокус исходного фрейма “прием пищи” слота “объект действия” – hat, изначально не принадлежащего к данному фрейму. Несовместимость введенного слота с исходным фреймом ведет к появлению семантического противоречия, которое и является основой интенсивности. Следовательно, значение этого ФИ частично является продуктом межслотовых отношений внутри фрейма. Следует отметить, что образование значения данного ФИ базируется не на визуальном образе, а на комплексной операции над “обыденным” знанием, отправной точкой которого является буквальное прочтение ФИ. С семантической точки зрения совершенно несущественно, какую шляпу представляют себе при этом те или иные носители английского языка. Важно общее для всех знание о том, что шляпа является предметом, непригодным для приема в пищу. Активируясь фразеологическим интенсификатором, это знание обеспечивает когнитивную базу для естественноязыкового вывода и входит в план содержания данного языкового знака. Речь, следовательно, идет не о представлении, а об операции над знанием. В конечном счете такой знак оказывается оптимальным для “чистого” выражения, или для усиления иллокутивной функции высказывания.

Таким образом, специфика знаковой особенности ФИ состоит в том, что в отличие от значения лексических интенсификаторов, представленных, прежде всего, признаковой лексикой, которые в силу узкой референтной закрепленности, как правило, соотносятся не с целостным фреймом, а лишь с его слотом, значение ФИ соотносится с целостной ситуацией, т.е. с фреймом.

 Образованию непредсказуемых межфреймовых или межслотовых связей способствуют аналогии, основанные на ключевой метафоре. “Такие аналогии порою дают нам возможность увидеть какой-либо предмет или идею как бы “ в свете” другого предмета или идеи, что позволяет применить знание и опыт, приобретенные в одной области, для решения проблем в другой области. Именно таким образом осуществляется распространение знаний от одной научной парадигмы к другой” (Минский 1988:291).

Ключевые метафоры прилагают образ одного фрагмента действительности к другому ее фрагменту. Они обеспечивают его концептуализацию по аналогии с уже сложившейся системой понятий. Представляется, что в основе образования значения ФИ лежит “акт метафорического творчества”, изучение которого “позволяет увидеть то сырье, из которого делается значение слова. Метафора … есть стадия в переработке сырья, этап на пути от представления знаний, оценок и эмоций к языковому значению” (Арутюнова 1999: 370), в нашем случае к значению ФИ.

1.3.4. Метафора как способ формирования значения ФИ

Проведенный анализ языкового материала свидетельствует о том, что значения ФИ образованы от значений своих прототипов в результате метафорического переосмысления. Таким образом, основная задача данного параграфа состоит в том, чтобы показать метафору в действии, т.е. раскрыть механизмы метафоризации, приводящие к формированию интенсифицирующего значения ФИ.

Как известно, термин метафора используется в двух значениях – как результат и реже как процесс. Именно этот последний, деятельностный аспект метафоры самым непосредственным образом связан с когнитивной деятельностью сознания, с учетом которой и предпринята попытка в нашем исследовании установить и описать основные закономерности метафоризации, описать действие тех механизмов, которые присущи метафоре как тропу. В последние десятилетия центр тяжести в изучении метафоры переместился из филологии, в которой превалировали анализ и оценка поэтической метафоры, в область изучения практической речи и в те сферы, которые обращены к мышлению, познанию и сознанию, к концептуальным структурам, к моделированию искусственного интеллекта. В метафоре стали видеть ключ к пониманию основ мышления и процессов создания не только национально-специфического видения мира, но и его универсального образа. Метафора тем самым укрепила связь с логикой, с одной стороны, и мифологией – с другой.

 О метафоре написано множество работ, попытки создания когнитивных теорий метафоры делались лингвистами разных направлений, как отечественными (В.В.Виноградов, А.А.Потебня, Н.Д.Арутюнова, В.Н.Телия), так и зарубежными (Э.Кассирер, Х.Ортега-и-Гассет, П.Рикер, М.Блэк, Дж.Серль, Дж.Лакофф и М.Джонсон и др.).

Исследование значения ФИ с точки зрения концептуализации действительности предполагает необходимость выбора из широкого спектра теорий метафоры тех, которые разрабатывают проблематику, связанную с формированием концептуальных систем и с прагматическими аспектами метафоры. С этой точки зрения целесообразно остановиться на теории метафоры Дж. Серля и некоторых положениях теории Дж.Лакоффа - М.Джонсона (Searle 1979, Лакофф, Джонсон 1987, 1990).

Теория Дж.Лакоффа и М. Джонсона представляет метафору как средство концептуализации действительности. По мнению создателей этой теории, сущность метафоры состоит в осмыслении некоторых аспектов одного понятия в терминах другого понятия. “Метафора пронизывает всю нашу повседеневную жизнь и проявляется не только в языке, но и в мышлении и действии” (Лакофф, Джонсон 1990: 387), поскольку метафорична наша понятийная система. Ортега-и-Гассет трактует метафору как необходимое орудие мышления, при помощи которого нам удается достигнуть самых отдаленных участков нашего концептуального поля (Ортега-и-Гассет 1990).

Учитывая все это, можно предположить, что метафоризация – это процесс такого взаимодействия указанных сущностей и операций с ними, которое приводит к получению нового знания о мире и к оязыковлению этого знания. “Метафоризация сопровождается вкраплением в новый концепт знаний об уже познанном и названном объекте, отображенных в значении переосмысляемого имени, что оставляет следы в метафорическом значении, которое, в свою очередь, “вплетается” и в картину мира, выражаемую языком” (Телия 1996: 136).

Так как понятия, управляющие человеческим мышлением, управляют также повседневной деятельностью, то они упорядочивают воспринимаемую нами реальность, способы нашего поведения в мире и наши контакты с людьми. Осмысление действительности метафорически можно постигнуть, только уподобив одни понятия другим. “Уподобление – это утверждение сравнения, в которое входят две несходные вещи” (Миллер 1990:254), улавливать и создавать сходство между которыми, призвана метафора. Таким образом, становится очевидным, что метафоризация начинается с “ощущения подобия или сходства” формирующегося типового образа реалии и некоторого в чем-то сходного с ней “конкретного” образно-ассоциативного представления о другой реалии (Телия 1996). Допущение о подобии и сходстве мы, вслед за В.Н.Телия, считаем основным для метафоризации, в результате которой формируется интенсифицирующее значение ФИ. С этого допущения и начинается то движение мысли, которое ищет сходства и подобия, выстраивая их затем в аналогию, а затем уже синтезирует новое понятие, получающее на основе метафоры форму интенсифицирующего значения.

Концепты “подобие” и “сходство”, вербальной экспликацией которых в английском языке являются союз like и его экспонент as, очевидным образом взаимосвязаны. Об этом свидетельствуют толкования этих понятий, данные в толковом словаре русского языка: сходство – “подобие, соответствие в чем – н.”; сходный – “похожий, подобный кому- чему-н.” (Ожегов 1997: 782 - 783). И сходные, и подобные объекты имеют какие - то тождественные признаки. Однако, как считают многие лингвисты, следует разграничивать эти два концепта. И.Б.Шатуновский предлагает рассматривать эти концепты в количественном аспекте (Шатуновский 1996). Различие между ними ученый сводит к двум основным пунктам. Первое различие является объективным, согласно которому, концепт “сходство” представляет собой признаковое тождество некоторого (достаточно неопределенного) ряда, группы, комплекса признаков каких – то фрагментов действительности. Концепт “подобие” указывает на то, что тождественна часть признаков или один признак (но не все!). Концепт “сходство”, рассмотренный с его объективной стороны как бы “соткан” из признаковых тождеств. Само по себе наличие ряда тождественных признаков у сходных объектов, по мнению И.Б.Шатуновского, не является достаточным основанием для заключения об их сходстве. Очевидно, что сходство, как считает ученый, наряду с объективной стороной имеет и субъективный аспект, качественно отличающий его от (полностью объективного) признакового тождества. Этим субъективным моментом, объединяющим разнообразные и разнородные признаки в целостный концепт, является непроизвольная мысленная ассоциация, своего рода “психический разряд, как молния, пробегающая от представления одного фрагмента к представлению другого” (Шатуновский 1996:105). Как представляется, именно об этой ассоциации говорится в определении сходства у А.Вежбицкой: “Я думаю о Х – я говорю: это мог бы быть Y” (Вежбицкая 1983). Если сходство - это целостное “неразложимое психологическое впечатление, объединяющее в один концепт множество разнородных тождественных черт, то подобие гораздо более рационально. В отличие от сходства, оперирующего на любых признаках объектов, особенно чисто внешних – лишь бы они каузировали ассоциацию между объектами, подобие требует, чтобы признаки, тождественные у объектов, были важными, существенными” (Шатуновский 1996:107). Мы полностью разделяем точку зрения И.Б.Шатуновского на концепты “подобие” и “сходство”. Тем не менее, в нашем исследовании мы не будем пользоваться термином “признак”, чтобы не создавалось впечатление, что речь идет о семантических признаках, поскольку в фокусе данного параграфа - репрезентации знаний, которые являются структурными составляющими репрезентаций сравниваемых сущностей. Вместо этого будем говорить о предикатах. “Предикат” может быть отнесен к чему-либо или предицирован чему-либо; он может репрезентировать знания, представления о чем-либо или установку по отношению к чему- либо. Таким образом, подобие указывает, что тождественна часть предикатов или один, наиболее существенный, а в случае сходства мы можем говорить о тождестве некоторого ряда или группы предикатов.

Сходство и подобие предикатов, как полагает Дж.Серль, имеют отношение к производству и пониманию метафор сходства и метафор уподоблений, а ведь именно таковыми и являются контексты порождения ФИ с высоким уровнем фразеологической абстракции. Свойство механизмов метафоры сопоставлять на основе подобия и сходства, а затем и синтезировать сущности, соотносимые с разными логическими порядками, обусловливает в настоящем исследовании продуктивность метафоры как средства создания значения интенсивности. И в этом важную роль играет наиболее характерный для метафоры параметр – ее антропометричность. Последняя, по мнению В.Н.Телия, выражается в том, что сам выбор того или иного основания для метафоры связан со способностью человека соизмерять все новое для него по своему образу и подобию или же пространственно воспринимаемым объектам, с которыми человек имеет дело в практической деятельности, в жизненном опыте (Телия 1996). Следовательно, основанием антропометричности метафоризации является допущение о подобии и сходстве, которому можно придать статус кантовского принципа или модуса фиктивности, смысл которого выражается в форме “как если бы”. Именно модус фиктивности приводит в динамическое состояние знание о мире, образно ассоциативное представление, вызываемое этим знанием, и уже готовое значение, которые и взаимодействуют в процессе метафоризации. Этот модус дает возможность уподобления логически несопоставимых и онтологически несходных сущностей: без допущения, что Х такой, как если бы был Y-ом, невозможна никакая метафора. “Модус фиктивности и есть “сказуемое” метафоры: разгадка метафоры – это понимание того, что ее “буквальное” значение предлагается воспринимать “фиктивно”. Итак, модус фиктивности – это основной нерв метафоры как процесса и результата” (Телия 1996:137).

 На принципе антропоцентризма основана теория метафоры Дж.Серля (Searle 1979). Серль рассматривает метафору в рамках более общей проблемы – проблемы различия значения говорящего и значения предложения или слова. В общем виде автор представляет свою задачу в том, чтобы объяснить как становится возможным произнося “S есть P” иметь в виду “S есть R” и как это значение может быть передано от говорящего к слушающему. С этой целью Дж.Серлем были разработаны принципы вычисления R исходя из Р, т.е. принципы, в соответствии с которыми произнесение Р может вызвать в сознании смысл R некоторым специфическим для метафоры способом (Searle 1979). Рассмотрим метафору уподобление, представляющую собой контекст порождения ФИ like a shot.

“No, no”- said Scrooge. … “Come back with him in less than five minutes, and I’ll give you half a crown!” The boy was off like a shot. He must have had a steady hand at a trigger who could have got a shot off half so fast (Ch. Dickens “A Christmas Carol”, p. 72 - 73).

При интерпретации метафоры “he was off like a shot” мы воспользовались принципом 2 Дж. Серля, который имеет вид: “Вещи, которые Р, суть условно R” (Searle 1979). После внесения в него некоторых изменений данный принцип может быть представлен следующим образом : “P-отношение, суть условно R-отношение”. Для того, чтобы выяснить возможные значения R-отношения, ищем вероятные черты сходства R-отношения и Р-отношения, а чтобы их найти, мы ищем характерные известные и при этом дистинктивные свойства Р-отношения. Обратившись к своим знаниям о внешнем мире, к знаниям о свойствах прототипа ФИ, мы можем найти такие свойства Р-отношения (т.е. to be off like a shot - умчаться подобно пуле при выстреле), как: “умчаться по прямой, никуда не сворачивая” и “ умчаться быстро”. Это и есть возможные значения R-отношения. Однако, чтобы понять метафорическое высказывание, слушающий должен выбрать то из возможных значений, которое может претендовать на главную роль в метафорической предикации. В этом случае может помочь знание контекста, которое как раз и способствует тому, чтобы сузить круг возможных значений до одного. Единственное истинное значение R задает контекст “ he must have had a steady hand at a trigger who could have got a shot off half so fast”, а точнее, предикат so fast. Таким образом, высказывание “he was off like a shot” употреблено автором для передачи смысла “he was off so fast”. Представляется, что значение ФИ like a shot основано на знании о прототипе этой ФЕ, в котором редуцированы свойства, не вошедшие в подобие, но актуализировано – вошедшее, последним и является быстрота, с которой летит пуля при выстреле. Процесс метафоризации в проанализированном примере являет собой транспозицию идентифицирующей лексики, предназначенной для указания на предмет речи, в сферу предикатов, предназначенных для указания на его признаки и свойства (Арутюнова 1990). Обращение к метафоре, оценка ее удельного веса в развитии семантики ФИ освещает в то же время ту огромную роль, которую играет в этом процессе сравнение, аналогия с его прототипом. “Нет ничего более фундаментального для мышления и языка, чем наше ощущение подобия”, писал У.Куайн (цит. по Арутюнова 1999:367). Метафора возникает тогда, когда между сопоставляемыми объектами имеется больше различного, чем общего. “Метафора – это постоянный рассадник алогичного в языке – позволяет сравнивать несопоставимое” (Арутюнова 1999: 367). Однако метафора демонстрирует не только дар человека улавливать общее в разном. Метафора – это, прежде всего, способ уловить индивидуальность конкретного предмета или явления, передать его неповторимость. Приведем пример метафоры, автор которой передает индивидуальность и неповторимость события, используя ФИ like a bat out of hell.

“You’re goddam right they don’t”, Horwitz said and drove off like a bat out of hell (J.D.Salinger “The Catcher in the Rye”, p.76).

Как и метафорическое высказывание, проанализированное ранее, данная метафора не может достичь цели, не используя процессов воображения. Она также проходит через стадию образности, о чем свидетельствует “изначальная” приложимость принципа фиктивности. Оперирование модусом фиктивности “как если бы” обеспечивает в данной метафоре, согласно теории В.Н.Телия, “перескок” с реального на гипотетическое, т.е. принимаемое в качестве допущения, отображение действительности, что дает возможность уподобления действительно существующих и нереальных, вымышленных сущностей (Телия 1996). Уподобление сущностей в анализируемой метафоре происходит по вполне определенному признаку, каким является быстрота. Образно- ассоциативный комплекс вымышленной сущности, активируемый в сознании ФИ like a bat out of hell (“как летучая мышь из ада”), обретает статус художественного изображения мира – его инобытия.

Однако образ, служащий вспомогательным средством метафоры, сыграв роль фильтра, может уйти и во внутреннюю форму ФИ, становясь способом организации интенсифицирующего значения. В доказательство этого положения, приведем два примера метафор сходства, содержащих ФИ like the devil. Мы уже упоминали о множественности тождественных предикатов в случае сходства. Комплексность предикатов сходства подтверждается еще и тем, что оно может осуществляться только со сложными, неэлементарными, а порой и вымышленными, мифическими сущностями, такими, например, как “devil”, которая является прототипом ФИ: like the devil и as the devil – extremely, excessively. Понятие дьявола имеет ассоциированные с ним предикаты, характерность которых варьируется в зависимости от контекста употребления. Рассмотрим примеры:


Информация о работе «Функционально – прагматические аспекты фразеологических интенсификаторов в современном английском языке»
Раздел: Литература и русский язык
Количество знаков с пробелами: 357093
Количество таблиц: 1
Количество изображений: 0

Похожие работы

Скачать
82974
0
0

... отражает определенное смысловое содержание и реализует коммуникативную задачу высказывания. Следуя данной логике, компаративные идиомы можно рассматривать как особый тип ФЕ, обладающий богатой системой средств выражения степени и сравнения, что позволяет им выступать эффективным средством речевого воздействия в системе дискурса. Компаративные ФЕ со значением усиления, синтаксическая идиоматика, ...

Скачать
160532
0
1

... русского и английского языков было проведено исследование, которое позволило описать лингвокультурологическую специфику цветообозначений в устойчивых словосочетаниях, особенности их отражения и функционирования в русском и английском языках. Сопоставление устойчивых словосочетаний с цветовым прилагательным на основе словарных статей выявило, что в толковых словарях русского и английского языков ...

Скачать
16356
0
0

... эффекту: слушатель (читатель) учитывает субъективность (умышленную сдержанность) оценки говорящим (пишущим) предмета речи, нарочитость преуменьшения его свойств, и, таким образом, средства деинтенсификации оценочных конструкций могут выступать как завуалированные средства усиления. В таких оценочных конструкциях присутствует элемент иронии: высказывание заведомо неточно отражает действительность, ...

Скачать
143287
0
0

... только одного языкового средства. Обычно эмоциональность в речи выражается совокупностью языковых средств разных уровней. Глава II. Возможности реализации эмотивного кода в художественном тексте 2.1 Общая характеристика компонентов эмотивного текста   В системе языка эмотивность рассматривается как семантический компонент слова, в котором объективно существуют её мельчайшие смыслы - ...

0 комментариев


Наверх