2.1. Антропонимы в системе номинации в творчестве В.М. Шукшина

Как культурный компонент имена собственные человека обычно соотно­сятся русскими с определенными временными, территориальными и социаль­ными факторами; они могут оцениваться также с точки зрения их стилевой при­надлежности. Сказанное выше во многом определяет коммуникативную функ­цию имени, которой В.М.Шукшин как человек и художник придавал особое значение: «Правда, трудно говорить с человеком, не называя его по имени, но раз ты так решил, пусть так и будет» («Завидую тебе...»,[28 . 117]. По убеждению писателя, процесс коммуникации невозможен, если нарушаются принятые в традиционной культуре нормы функционирования имени, основанные на доста­точно жесткой социовозрастной и половозрастной дифференциации, при кото­рой переход человека в иную социовозрастную категорию всегда маркировался изменением имени.

 Номинация как конкретное соотнесение имени собственного с личностью героя в творчестве В. Шукшина нередко служит своеобразным ключом саморе­гуляции образа. Можно сказать, что стратегия образа в произведениях мастера в определенной степени связана с конкретным именем, которое носит тот или иной герой. Однако в отличие от приема «говорящих» имен и фамилий, который использовали и используют многие писатели, В.Шукшин в своем творчестве идет по пути обыгрывания имен некоторых своих героев и антропонимов, функ­ционирующих в мифологических, фольклорных текстах, посредством создания ассоциативных или контрастивных связей.

Так, например, в рассказе «Беспалый» имя Клары претерпевает свои изменения. Сначала – это просто жена. С точки зрения односельчан, она «злая, капризная и дура». С точки зрения Сереги, она «самостоятельная и начитанная”, он считает ее “подарком судьбы».

Существует такое выражение: «несчастье свалилось на голову». Автор перефразировал: «по праву ли свалилось на его голову такое счастье», так возникает подтекст: Клара для Сереги принесет несчастье. На протяжении рассказа имя ее варьируется: Клара, Кларнетик, затем Клавдия Никаноровна. Неприятие Клары жителями села заявлено уже в первых фразах: «Все вокруг говорили, что у Сереги Безменова злая жена. Злая, капризная и дура». Клавдией Никаноровной ее называют гости за столом после того, когда она одержала победу в словесной дуэли со Славкой. Никанор (в переводе с греческого) – «победитель», т. е. Клара здесь победительница.

Кларнетиком ее называет Серега. Кларнет – это духовой музыкальный инструмент. «Дух» и «душа» – однокоренные слова. Серега хочет увидеть в Кларе душу. Он играет с ней в доктора. Просит надеть белый халатик. Переодевание у Шукшина непосредственно связано с темой игры, театральностью. Серега зачастую не в состоянии провести четкую грань между реальностью и игрой. Но только в игре ему удается увидеть душу жены. Рождается мотив игры, неискренности, что указывает на отсутствие души у Клары.

Кларнет – это еще и искусственный звук, внешний блеск. В описаниях Клары автор использует детали внешности, в которых обилие металлических вещей: медальон, часы. Волосы отливают дорогой медью, блестят очки. Клара получает статус музыкального инструмента. Так художественная деталь в поэтике Шукшина является ключом к раскрытию внутреннего мира героя. У Клары его просто нет.

Излюбленными героями В. Шукшина являются люди с «особинкой», с «чудинкой», которым чужды рассудочность, практицизм. Примечательно, что личные имена многих из них являют собой антропонимы в уменьшительной форме (Степка, Ванька, Пашка, Минька и др.), исторически представляющие полуимена с формантом -к(а), древним по своему происхождению. Квалитатив­ное значение этих антропонимов в произведениях В. Шукшина получает допол­нительный оттенок: герои, наделяемые такими именами, как правило, недоста­точно образованные, но и в зрелом возрасте сохранившие чистый, по-детски на­ивный взгляд на мир, не всегда находят понимание окружающих и часто пред­ставляются им «взрослыми детьми», а иногда и социально незрелыми людьми, «заслуживающими» лишь насмешливого к себе отношения.

Характерной чертой произведений В. Шукшина является актуализация в них своеобразной «внутренней формы» антропонима, использование этимоло­гических «посылок» в осмыслении имени в рамках социально-исторического контекста.

Важное место в творчестве В. Шукшина принадлежит героям, носящим широко известное русское личное имя Иван, представляющее собой фонетиче­ски освоенный народной речью вариант канонического имени. Этот антропоним нередко употребляется вместе с его разговорным вариантом – полуименем Ванька. В семантике данного имени, соотнесенного так или иначе с характером героя, писатель актуализирует определенные значения его «переносного употребления», в основу которого положены архетипические черты Ивана.

Свое отношение к тому, что чуждо русскому менталитету, В. Шукшин вы­ражает в своеобразной антропонимической оппозиции, построенной по принци­пу «свой-чужой»: с одной стороны, «Ванька», с другой, - «Эдуарды, Владики, Рустики» («Монолог на лестнице», [28,45].

В. Шукшин, выражая собственное отношение к герою посредством фор­мы его имени, является при этом выразителем мироощущения народа. Особая роль отводится в этом плане прозвищам, а также «сокращенным именам» -, которые могут обыгрываться автором в своеобразном «антропонимическом каламбуре»[5,190].

В связи с пристальным вниманием В. Шукшина к вопросам духовности, нравственности и признанием в культурном пространстве в качестве приоритетного личностного фактора в публицистике писателя значительное место зани­мают так называемые официальные антропонимы, как одночленные, состоящие из фамилии с ее основной функцией пер унификации лица, так и двучленные (личное имя + фамилия, имя + патроним), а также трехчленные, содержащие имя, патронимический компонент и фамилию и являющиеся основной моделью именования лица. Среди них имена известных исторических личностей, общест­венных деятелей, писателей, режиссеров, артистов, ученых, героев произведе­ний русской и зарубежной литературы.

Антропонимы в произведениях В. Шукшина обязательно вовлечены в семантическое поле эмоциональности и оценочности. Эмоционально-оценочному «наращению» способны подвергаться как имена вымышленные, так и имена известных исторических лиц (Гегель, Маркс, Лев Толстой). Коннотации подвергается и имя собственное, употребленное В. Шукшиным во множествен­ном числе и обозначающее не только определенный тип людей, но и служащее для выражения авторской иронии (Львы Толстые).

Так в романе В. Шукшина «Я пришел дать вам волю» характери­стика поволжских воевод, их помощников дается преимущественно с социально-психологической стороны. Быт, одежда изображаются кратко, эскизно, основное внимание сосредоточивается на диалогах, раскрывающих психологию героев. Историзмы в диалогах и повествовании воспроизводятся прежде всего такие, которые необходимы для социальной и должностной номинации: великий государь, царь-государь, князь, боярин, воевода, товарищ воеводы, стольник, стрелецкий голова, митрополит, приставы, ярыга, подьячий, стрельцы и т.д. Используемые архаизмы семантически прозрачны; среди них преобладают экспрессивно-оценочные слова и фразеологизмы, характеризующие отрицательное отношение воевод и их помощ­ников к Разину и его сподвижникам: воры, лиходеи, государевы ослухи, христопро­давцы, убойцы и т.п. Архаизирующие средства в диалогах органически сочетаются с разговорными и просторечными: анчихристы, страмец, страм и многими другими.

В романе Шукшина, написанном в период общественно-политической «оттепели» и «реабилитации» нелитературных языковых средств, снова возрож­даются классические традиции. Выходец из народа, знаток народного языка, Шукшин, широко использует нелитературные языковые средства. Однако характер этих нелитературных язы­ковых средств иной. Шукшин редко использует диалектные слова узкого местно­го употребления. В диалогах героев интенсивно используются общенародные средства живой речи - просторечные, диалектно-просторечные и разговорные. Они обильно представлены как в диалогах народных низов, так и в речи поволж­ских воевод, митрополита, их помощников. По насыщенности диалогов и поли­логов народными языковыми красками роман Шукшина близок к его неистори­ческим произведениям, в частности к рассказам. Исследователи рассказов В. Шукшина P.M. Байрамуков, СМ. Козлова и другие отмечают в качестве характер ной их стилистической черты ориентацию на народную речь. По словам самого писателя, «лучше, чем сказал народ, не скажешь»[16,70]. Стихия народной речи на­ходит свое наиболее яркое отражение именно и диалогах, которые занимают центральное место в романе и раскрывают «душу» исторических героев, их внутренний мир, психологию. При этом диалоги Шукшина носят, как правило, кон­фликтный, агрессивный характер. В своих высказываниях Шукшин подчеркивал, что ему нравятся крайние ситуации, в которых «сшибка» героев способствует их более полному самораскрытию.

Конфликтная «сшибка» свойственна прежде всего диалогам Разина с воево­дами, их помощниками, с митрополитом астраханским. Этот социальный конфликт находит яркое отражение в противопоставленных рядах эмоционально-оценочной лексики, фразеологии. В речи бояр и митрополита концентрируются слова и выра жения, осуждающие Разина и его повстанцев: антихрист, душегубец, охальник, злодей, мучитель, пес смердящий, дурак заблудший и т.д. В репликах Разина другой ряд эмоционально оценочной лексики, фразеологии: рясы вонючие, сука продажная, сучий сын, иуда, собака и т.п. Остроконфликтный характер носят диалоги Разина с войсковым атаманом Корнеем Яковлевым. Их агрессивному характеру в репликах Разина соответствуют экспрессивно-оценочные слова, выражения: гад ползучий, змей ползучий, червем прожил, лизоблюд, собака и т.п.

Названные выше смыслы, относящиеся к предметной сфере (при ее широком понимании), как подчиненные, центростремительными связями связаны с ядром русской языковой модели мира - гиперсмыслом «человек», функционирование которого в художественных текстах представлено, в частности, зоной «характер» и проявлениями его, такими, как поиск цели, смысла существования.

В. Шукшина по-особому остро волновала тема воли, русского бунта; и личность Степана Разина для него – средоточие национального характера: Разин – правдоискатель, несущий людям волю и понимающий ее как свободу от угнетения и как внутриличностную свободу. В понимании В. Шукшина, воля – это не только освобождение от социального гнета, но главным образом раскрепощение души, конечным итогом которого может стать обретение внутренней духовной свободы. Воля ощущается конкретно-чувственно («болезненное щекочущее раздражение»), проявляется как непреодолимое стремление, желание сделать что-то «ненормальное» (по Шукшину, «вывихнуться»), а порой как языческое экстатическое своеволие. Не случайно праздник в художественном мире Шукшина – категория особо значимая, он предполагает момент единения, когда раскрывается потаенная жизнь души человека. Широкие пространства: степь, Дон, Волга, а также праздник и связанные с ним гульба, веселье, разгул, песни, – это тот коннотативный фон, на котором ощущается воля как состояние сознания личности.

Сценарий русского бунта, воплощенного в романе В. Шукшина «Я пришел дать вам волю», а также в привлеченной как сопоставительно-сравнительный материал «Истории Пугачева» А. Пушкина (для сопоставления использовались также исторические и философские источники), включает в себя несколько позиций.

Структура ролей сценария бунта предполагает наличие двух противоборствующих сил: с одной стороны, бунтующие; с другой – «владыки», «каратели». Изучение текстовых парадигм, включающих маркеры – номинации указанных выше сил – в социолингвистическом аспекте позволило выявить соответствующие ряды социальных ролей и статусов (роль как динамический аспект статуса). Так, предводитель бунта выполняет социальную роль заступника («надежи»), при этом имея статус «батьки» («отца»), «вожака» и даже «бога». Этот ряд ролевых и статусных маркеров дан с точки зрения народа и автора, во многом разделяющего взгляд бунтовщиков. Ряд характеризаторов с точки зрения владык указывает на «богоотступничество», «измену» и «злодейство» вожака бунта, С. Разина.

Вожак действует в соответствии с социальными ожиданиями (экспектациями). Его появление закономерно в ситуации бунта, и фактор ожидания народом силы, личности, которая поведет за собой массы первозначим. Вождь – идеологическое производное народа, в то же время он должен обладать заданными свойствами характера и мышления: умением управлять войском, предприимчивостью, стремительностью, быстротой, молодечеством, дерзостью, решительностью, силой, безудержностью и др., а также соответствующим речевым поведением – кратким, энергичным, воздействующим словом. Вообще же, заметим, это свойства русского национального характера.

Образ Степана Разина имеет, безусловно, идиостилевое, собственно шукшинское воплощение. Степан Разин – тот, кем овладела идея воли (одержимость), став его alter ego. Воля всегда в сердце бунтаря, для него это категория постоянного состояния и жизненной необходимости. Только в том случае, если воля становится центром жизненных интересов вождя, а потом и народных масс, возникает бунт. Вообще же воля – категория психо-эмоционального переживания, и субъект воли – не каждый русский.

В понимании В. Шукшина, русская воля граничит с языческой «безумной» стихией и проявляется подчас в своеволии, становясь нередко чьим-либо произволом, она беспредельна и безгранична. Утопичность такого представления предопределяет драму русского бунта. Желание бунтовщиков обрести волю, понимаемую как отрицание власти, иллюзорно, – именно такая ситуация, по В. Шукшину, соответствует национальному духу русского, его природе. Поэтому глобальный по целям русский бунт обречен стать кровавым пиром, закончиться казнями и возвращением к старому положению дел.

Те, кто идет за вожаком – группа бунтующих, она состоит из крестьян и казаков. Между единицами-номинациями соответствующих текстовых парадигм обнаруживается семантическая оппозиция, указывающая на антонимичные ролевые статусы крестьян и казаков: «рабы», «клейменные», «бесправные» – «свободные», «независимые» (соответственно). Итак, ролевой статус одной части бунтовщиков – те, кому требуется защита, избавление от социального рабства; ролевая же функция другой части бунтовщиков, казаков, – это защита казацких вольностей, освобождение от социального рабства, движущая сила бунта. Поэтому бунт, начинающийся как узкоказацкое движение, перерастает в общенародный.

Противоборствующая всем бунтовщикам сила – государство. Она представлена в лице бояр, царя, попов, воевод, карательных властей. Текстовая парадигма ролевых номинаций с заглавным именем «владыки» («угнетающие») включает маркеры только инвективного характера, указывающие на обман («змеи», «лизоблюды»), жадность («свинья ненасытная»), чванство и жестокость по отношению к людям («собаки, кровопивцы»). Социальный статус угнетающих – люди у власти, владыки, и их ролевые функции подменяются функциями, позволяющими им преследовать собственные выгоды.

Таким образом, система номинаций позволяет выявить скрыто прогнозируемые сюжетные повороты, сущность конфликта и его причины. Так, исход бунта во многом предрешен сущностью той силы (государство, владыки), против которой выступает Разин и народные массы: эта сила непобедима.

Предпочтительнее наблюдение за их реализацией по малой прозе В.Шукшина (сборник «Характеры», 1973 г.), где через составляющие душа, дух, тоска, больно, жизнь, свобода, воля и др. [Шмелев 2002] обнаруживается содержание имплицитной семемы «характер». Композиционным центром этих текстов, своеобразных по жанровой принадлежности, выступают насыщенные драматизмом контексты-сцены, где зачастую речевое поведение персонажа служит индикатором его характера. В рассказах писателя ("Чудик", "Микроскоп", "Верую", "Сапожки", "Алеша Бесконвойный", "Упорный") определенными ситуациями "намечен пунктир судьбы", обозначены "некие константы, в которых все время берутся психологические пробы" [7,223].

Одна из таких судеб - мечтателя (Чудика), состояние души которого характеризуется через понимание его поведения окружающими (носителями обыденного сознания), самим собой (в рефлексии персонажа), рассказчиком, за которым стоит автор. Столкновение оценок, предпосылаемых сценам-эпизодам или заключающих их, обусловлено имплицитной стратегией повествователя (рассказчика), эффект которой усиливается за счет интенсификации приемов выразительности. В словесном плане это обеспечивается различием способов номинации, реализации которых - от однословной номинации-оценки (каузированной поведением персонажа) в начальном высказывании текста («Жена называла его - Чудик. Иногда ласково»)[28,157], к фразовой, косвенной, исходящей от самого персонажа («Почему же я такой есть - то? - вслух горько рассуждал Чудик. - Что теперь делать?...»), наконец итоговой, текстовой в абзаце-концовке («Звали его - Василий Егорыч Князев. Было ему тридцать девять лет от роду. Он работал киномехаником в селе. Обожал сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом) - своей динамикой служат приращению смысла текста.

В освещении динамики состояний персонажа в качестве ключевого слова задействована лексема больно: "Чудик поспешил сойти с крыльца... А дальше не знал, что делать. Опять ему стало больно".

В композиционной рамке текста, создаваемой с участием еще одного приема - повтора («Жена называла его – Чудик» и «Звали его - Василий Егорыч Князев»), смысловой перевес приходится, безусловно, на концовку, которая, являясь развернутой ремой по отношению к теме (номинации заглавия текста), актуализует позицию рассказчика (и самого автора) и способствует пониманию читателем смысла текста (т.е. приятию читателем данного характера).

В. М. Шукшина постоянно мучил вопрос: «Что с нами происходит?» В поисках ответа на него писатель со­здал образ вечно ищущего, стражду­щего человека, у которого «неспокой­ная совесть, ум, полное отсутствие голоса, когда требуется — для созву­чия — «подпеть» могучему басу силь­ного мира сего, горький разлад с са­мим собой из-за проклятого вопроса «что есть правда?», гордость...» (В. М. Шукшин. Нравственность есть Правда). Такие «чудики» — духовно одинокие люди, «чужие» среди «сво­их». Достаточно вспомнить Веню Зяблицкого («Мой зять украл машину дров!»), Спиридона Расторгуева («Сураз»), Васеку («Стенька Разин»), Фи­липпа Тюрина («Осенью») и многих других героев писателя. Один- тру­женик-горемыка - не может найти тепла и понимания в семье, другому - непутевому - нет места в жизни,третий - талантливый - сгорает от любви к людям, четвертый - акти­вист-горлопан - по собственной глу­пости обрекает людей на страдания и ненависть.

Тема одиночества раскрывается в рассказах Шукшина неоднозначно. Кто-то видит в нем спасение, для кого-то это мука, а для некоторых -смерть. В раскрытии темы оторванно­сти человека от окружающих его лю­дей не последнюю роль играет выбор названия произведения. Нередко ав­тор выносит в заголовок имя главно­го героя: «Гринька Малюгин», «Ар­тист Федор Грай», «Степка», «Непро­тивленец Макар Жеребцов», «Дядя Ермолай», «Мужик Дерябин» и т. п. Несомненно, такой прием является средством выделения героя из числа других действующих лиц. А выделение - это, как правило, обособление. Ав­тор как будто хочет подчеркнуть «не­похожесть» своих героев, их чудако­ватость.

Выбор имен и форма их подачи не случайны. Например, сочетание уменьшительно-пренебрежительной формы собственного имени Гринька с фамилией Малюгин подчеркивает «незначительность» персонажа. При этом личное имя героя вступает в пря­мое противоречие с описанием его внешности: «Был он здоровенный парень с длинны­ми руками, горбоносый, с вытянутым, как у лошади, лицом.»[28,195]

Жалость к Гриньке Малюгину по сути своей сродни чувству, испыты­ваемому к юродивым. Отсюда и дру­гие наименования персонажа, кото­рые как-то «все шли ему»: Гриньку очень любили как-нибудь на­зывать: «земледав», «быча», «телеграф», «морда»

Если две последние номинации яв­ляются отражением внешних данных персонажа (высокий рост, форма лица), то первые характеризуют лич­ностные качества героя.

В «Словаре языка Василия Шукши­на» лексема земледав толкуется как «сильный, крепкий человек, высокий и массивный, но при этом неловкий, несуразный»[15,14]. Такое определение вполне соответствует и образу Федо­ра, героя романа В. Шукшина «Любавины». Однако по отношению к Гриньке Малюгину оно требует уточ­нения: земледав — человек, напрасно живущий на земле. Данный дериват является производным от словосоче­тания давить землю, образованным сложносуффиксальным способом. Прямая мотивация в нем осложняет­ся переносной, ассоциативно-образ­ной, которая поглощает первичную и оказывается ведущей в слове:

Номинация быча (производное-обращение от бык) носит откровенно бранный характер, в ее значение вхо­дят семы «глупый», «упрямый».

Однако именно безрассудство тол­кает этого взбалмошного и, казалось бы, «никудышнего» человека на ге­ройский поступок: он бросается спа­сать от огня бензохранилище.

Для обычных людей чудики — «не­нормальные какие-то». Именно поэто­му они чудятся, их поведение чудно для других:

Настойчивый повтор однокоренных образований подчеркивает оторван­ность чудиков от их окружения.

Характеризуя своего героя, Шук­шин вводит ряд определений-номи­наций, которые подчеркивают «изо­лированность» персонажа:

Саня — человек очень странный; Филя, когда бывал у Сани, испытывал такое чувство, словно держал в ладонях «…тепло­го еще, слабого воробья с капельками крови на сломанных крыльях — живой комочек жизни; больной человек; одинокий; Я был художник... Но художником не был... Ну мало ли на свете чудаков, странных лю­дей..»[28,41]

Не случайно писатель сравнивает Саню Неверова с подбитым воробь­ем. Раненая птица — это не только физически умирающий герой расска­за. Для Шукшина важнее страдающая душа чудика Сани. Косвенное сравне­ние-номинация подчеркивает хруп­кость духовного мира человека.

От «неподдельно доброго человека» исходит добро и вера в то, «что жизнь прекрасна». Филипп Наседкин, не понимающий философствований Сани, тем не менее ощущает рядом с ним тепло: «Филя не понимал Саню и не силился понять. Он тоже чувствовал, что на земле — хорошо. Вообще жить — хорошо»[28,142].

Показательно, что, создавая обра­зы чудиков, Шукшин активно исполь­зует слова один, вера, хорошо, прекрасно, жизнь, живой. При описании «рядо­вых» персонажей на первое место вы­ходят слова с негативно-оценочной ок­раской, иногда открыто бранные. Так, в рассказе «Мой зять украл машину дров!» Веня Зяблицкий — «маленький человек, нервный, стремительный» — обрушивает всю свою боль и досаду из-за рухнувшей мечты «когда-нибудь надеть кожанку и пройтись в выход­ной день по селу в ней нараспашку»[28,78] на тещу и жену: тварь, сволочи

В авторском повествовании, расска­зывающем о жизни «обычных» людей, тоже есть повторы, но они выполня­ют совершенно иную функцию: это своеобразный прием объединения «обыкновенных» против чудиков. «Обыкновенные» легко убеждают себе подобных и привлекают их на свою сторону. Одиноким чудикам этого, как правило, добиться не удается.

Главное, что объединяет чудиков Шукшина, — их удивительная доб­рота, искренняя и всеохватывающая. Так, о Спирьке Расторгуеве («Сураз») автор пишет, что добротой своей он поражал, как и красотой. Таким же «неподдельно добрым человеком» был и Саня Неверов («Залетный»).

Номинация чудик является ключе­вой в рассказах писателя. В «Словаре языка Василия Шукшина» эта лексе­ма толкуется традиционно: «Чудик... Странный, несуразный человек, чу­дак»[12,56]. Однако, функционируя в тексте художественного произведения, сло­во становится многозначным, расши­ряет свои семантические границы и постепенно перерастает в символ. Слово-понятие чудик «вбирает в себя» и восприятие несправед­ливости окружающего мира, и бес­шабашное ухарство, и истинную че­ловечность.

 

2.2.Окказиональные субстантивированные прилагательные как способ номинации в сказке В.М. Шукшина «До третьих петухов»

Именно эти синтак­сические условия и формируют грамма­тическое значение предметности. Таков, на наш взгляд, «механизм» окказиональ­ной субстантивации.

В сказке В. М. Шукшина «До третьих пе­тухов» встречаются субстантивы разных типов. Ср.: «Тучный вскочил и полез было на Ивана, но его подхватили свои и оттащили в сторону..»[28,167]

«Пускай идет в букинистический.- жестко отрезала Лиза; - Што же это, братцы, случилось-то с вами?- спросил Иван, подсажива­ясь к монахам. - Выгнали? - Выгнали, - вздох­нул один седобородый. - Да как выгнали! -Вот как выгнали! Взашей попросили..Беда, беда, - тихо молвил другой. - Вот уж беда так беда: небывалая. Отродясь такой не ви­дывали.»[28,168]

Несомненно, слово тучный — перифе­рийное явление. Употребляясь «автоном­но», без определяемого существительно­го, оно сочетает в категориальной семан­тике значение признака и предмета, вы­полняет функцию подлежащего, однако сохраняет морфемную оформленность и словоизменительные свойства прилага­тельного. Отметим, что слово седоборо­дый употреблено с зависимым место­имением один, и это свидетельствует об актуализации предметного компонента в категориальной семантике. Тучный и се­добородый — окказиональные субстанти­вы.

Употребление субстантивированных прилагательных в качестве обращений широко распространено в разговорной речи вообще и в речи персонажей сказки В. М. Шукшина в частности; например: «Один собирался нести по кочкам, другой... Какие кочки вы имеете в виду, уважаемый'? — спросил он стражника; - Утютюсеньки, - лас­ково сказал Горынья. — Маленький... Что же ты папе не улыбаешься?»[22,166]

Субстантивированные прилагательные в роли обращения могут употребляться и в сочетании с местоимением:«Возлюбленный мой, — заговорила она, —только пойми меня правильно: я же тебе его на завтрак приготовила. Хотела сюрприз сделать;— Все не так просто, дружок, все, милый мой очень и очень не просто; — Холесенький мой, —приговаривала она, — маленький мой...»[22,164]

Здесь мы имеем дело с окказиональной субстантивацией, причем ограниченной парадигматически: употребление слова в функции обращения связано только с одной падежной формой.

Встречаются субстантивы и среди имен собственных, например:

«Дай «Камаринскую»'... Пропади все пропа­дом, гори все синим огнем! Дай вина!»[28,167]

Четкие критерии разграничения узуаль­ной и окказиональной субстантивации назвать довольно сложно. Обычно иссле­дователи опираются не только на данные словарей, но и на частотность употреб­ления, и на языковую интуицию. С. И. Филиппова, например, анализируя про­зу Шукшина, в качестве дифференциаль­ных признаков словообразовательных окказионализмов выделяет следующие: 1) связь с конкретным «творцом»; 2) струк­турно-семантические отклонения от нор­мы литературного языка; 3) постоянное ощущение новизны, необычности; 4) не­возможность существования вне контек­ста, из которого они как бы вырастают, который делает их уместными и вырази­тельными, однако не позволяет им суще­ствовать самостоятельно, вне его; 5) вы­полнение экспрессивно-стилистической функции[20,104].

Некоторые из этих признаков присущи и грамматическим окказионализмам.

В. М. Шукшин часто (но не всегда) ис­пользует субстантивированные прилага­тельные в качестве имен собственных — как знак индивидуализации. При первом представлении персонажа выделяется его основная, наиболее существенная черта, которая в дальнейшем используется для номинации субъекта. Окказиональные имена персонажей действительно «как бы вырастают» из контекста:« Очень уж... того... — встрял в разговор гос­подин пришибленного вида, явно чеховский пер­сонаж. — Очень уж коротко. Зачем так?..; — Вы не меняетесь, — со скрытым презрением заме­тил Пришибленный.»[28,160]

Любопытно, что одного из героев сказ­ки автор наделяет сразу двумя обозначе­ниями, вероятно, за неимением яркого, доминантного признака:

«Тут персонажи соскочили со своих полок, задвигали стульями... — В темпе, в темпе! — по­крикивал некто канцелярского облика, лысый.

—Позвольте? — это спрашивала Бедная Лиза.

—Давай, Лиза, — сказал Лысый»[].

«Не груби, Иван, — сказал конторский. —О нем же думают, понимаешь, и он же ещесидит грубит.

—Тихо! — строго сказал лысый конторский.— Что ты предлагаешь, Лиза?»[28,159]

В качестве имени одного из героев ис­пользовано знаменитое определение, за­имствованное из литературной критики:

«Тут какой-то, явно лишний, заметил: — Меж­дуусобица.

—А? — не понял конторский.

—Междуусобица, — сказал Лишний. — Про­падем».

Отадъективные субстантивы — самый распространенный, но не единственный способ наименования персонажей сказ­ки. Встречаются и имена вполне конкрет­ные. Так, для обозначения героини Н. М. Карамзина употреблено составное наиме­нование — название повести:

«Только Бедная Лиза, передовая Бедная Лиза, хотела выскочить с ответом...»[28,168]

Автор намеренно создает многознач­ность, «обыгрывая» известный эпитет:

«— Я сама тоже из крестьян, — начала Бедная
Лиза, — вы все знаете, какая я бедная...»[28,159]

Литературный герой Н. В. Гоголя «на­следует» свое первоначальное, весьма колоритное, имя:

«Счас они будут рубахи на груди рвать, —молвил некий мелкий персонаж вроде гого­левского Акакия Акакиевича. — Рукава будут же­вать...»[28,162]

Среди действующих лиц — и Онегин с Ленским, и Обломов, и Атаман (он же Ка­зак), и Илья Муромец, и Иван-дурак (глав­ный герой, как и положено в сказках).

Субстантивированные прилагатель­ные — весьма заметное явление в ономастиконе В. М. Шукшина. Как и дру­гие синкретичные части речи, они «ожив­ляют» повествование, поскольку отлича­ются «семантической емкостью»3, экс­прессивностью. Подчеркнем, однако, что семантическая емкость создается за счет грамматических, а не лексических средств. В категориальном значении этих слов со­вмещаются адъективный и субстантивный компоненты: сочетаются представление о признаке и о предмете (лице — носителе этого признака). Генерализация призна­ка помогает избежать четкой конкрети­зации, сохранить некие обобщенные чер­ты классического «образа» и вместе с тем — индивидуализировать героя:

« Сядь! — крикнул Конторский на Лишнего».[28,170]

Субстантивированные прилагатель­ные — гибридные явления в системе час­тей речи: выражая категориальное значе­ние предметности и приобретая синтак­сические свойства существительных, они сохраняют адъективную форму. Измене­ние грамматического статуса слова, по­явление у прилагательного субстантивных свойств подчеркнуто написанием имени с прописной буквы. Известно, что суще­ствует множество переходных структур между нарицательными и собственными именами. К переходным явлениям отно­сятся и окказиональные онимы.

Определить место имен Пришибленный, Лысый, Лишний и т. п. в зоне взаимодей­ствия прилагательного и существительно­го можно на периферии прилагательного как части речи. «Сдвиг» прилагательных в сторону существительных, употребление их в качестве имен собственных, в дан­ном случае не что иное, как тонкая язы­ковая игра. Используя в качестве имени окказиональные субстантивы, автор толь­ко идентифицирует, но не индивидуа­лизирует персонажей, так сказать, обо­значает, не называя, выделяет, не кон­кретизируя. Это явление можно считать особым литературным приемом, под­черкивающим своеобразие авторской ма­неры В. М. Шукшина и создающим осо­бый колорит его сказки «До третьих пе­тухов».


Заключение

Особое место в семантических исследованиях последнего времени занимают проблемы эмоциональной семантики, тесно связанные с так называемым тэмоциональным аспектом человеческого фактора в языке.

Переключение внимания лингвистов с того, как устроен язык, к тому, как он функционирует в процессе речевой деятельности, как представлен при этом

человеческий фактор и какие смысловые компоненты текста и высказывания являются коммуникативно значимыми, сформировало новое направление – коммуникативно-ориентированную лингвистику.

Язык пронизан субъективностью, потому субъективный, то есть человеческий фактор всё больше и больше перемещается в центр современных лингвистических исследований.

Субъективно-оценочный аспект языка возможен в том числе в исследовании номинации художественного текста и, в частности, при анализе образов персонажей. В рассказах Шукшина изображено два основных типа персонажей: «чудики» и «античудики». Используя языковые возможности, в частности – способы номинации, автор представил их портрет. Описание «чудиков» и «античудиков» осуществляется по определённой модели, которая включает как внешние, портретные, характеристики, так и особенности внутреннего мира героев. Персонаж как объект аксиологического описания оценивается несколькими субъектами (автором, другими персонажами и самим собой). Часто эти оценки являются диаметрально противоположными. «Чудик» обычно оценивается автором в положительном ракурсу. «Античудика» автор представляет в негативно-оценочном плане, при этом обычно используются эстетические, этические, нормативные оценки. Персонажи как субъекты оценки часто выражают позицию, не совпадающую с авторской. Самооценка отражена при описании «чудика» (при этом преобладает этическая оценка) и отсутствует при изображении «античудика»: отрицательный персонаж не склонен к самоанализу. Аксиологическое описание персонажа предполагает использование разнообразных возможностей русского языка.

Литература

1.  Аристотель и античная литература. М., 1978. 175.

2.  Арутюнова Н.Д. Функции языка // Русский язык. Энциклопедический справочник. 385с.

3.  Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. Изд. 2. М., 1999.

4.  Бабайцева В. В. Явления переход­ности в грамматике русского языка. — М., 2000. 246с..

5.  Белецкий А.П. В мастерской художника слова // Белецкий А.И. Избранные труды по теории литературы. М., 1964. 119с.

6.  Бочаров С.Г. Характеры и обстоятельства //Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Образ, метод, характер. М., 1962.

7.  Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л., 1979;274с.

8.  Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). - М., 1997.

9.  Бюлер К. Теория языка. Репрезентативная функция языка / Пер. с нем. М., 2000.

10.  Виноградова Н.В. Имя литературного персонажа: материалы к библиографии // Литературный текст. Проблемы и методы исследования. Вып. IV / Отв. ред. И.В. Фоменко. Тверь, 1998.

11.  Горбаневский MB. В мире имен и названий. Изд. 2-е. М, 1987. 215с:

12.  Никонов В.А. Имя и общество. М., 1974.

13.  Елистратов В. С. Словарь языка Василия Шукшина. - М., 2001. – 120с.

14.  Златоустова Л.В. Фонетическая специфика спонтанной речи // Общая и прикладная фонетика: - МГУ. - 1997. – 347с.

15.  Поспелов Г.Н.Лирика среди литературных родов - М., 1976. 150с .

16.  Реформатский Л.А. Введение в языковедение. М., 2000. 136с.

17.  Соловьев B.C. Поэзия Я.П. Полонского //Соловьев В. С. Философия искусства и литературная критика М., 1991. 538с.

18.  Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. - М., 1997. – 149с.

19.  Степанов Ю.С. «Философия имени» как выражение семантического подхода к языку // Степанов Ю.С. Язык и метод. К современной философии языка. М., 1998

20.  Сухих И. Душа болит ("Характеры" В.Шукшина, 1973) // Звезда. - 2001. - N 10. - С.222.

21.  Телия В.Н. Номинация // Современный русский язык. Энциклопедический справочник / Гл. ред. Ф.П. Филин. М, 1979. 263с.

22.  Телия В.Н. Номинация //Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1998. 336с.

23.  Уфимцева Н.В. Этнический характер, образ себя и языковое сознание русских //Языковое сознание. Формирование и функционирование. - М., 2000. – 170с.

24.  Филиппова С. И. Окказиональное словообразование в прозе В. М. Шукшина // Се­мантика языковых единиц: Доклады V меж­дународной конференции. — М., 1996. — Т. 1-203с.

25.  Хализев D.E. Теория литературы. М., 2002

26.  Чернец Л.В. Виды образа в литературном произведении // Л.Н. Островский, Л.П. Чехов и литературный процесс XIX-XX вв. М, 2003. С. 471.

27.  Чернец Л.В. «Как слово наше отзовется...». Судьбы литературных произведений. М., 1995. 131с.

28.  Черносвитов Е. В. Пройти по краю. Василий Шукшин: мысли о жизни, смерти и бессмертии. — М., 1989. — 186с.

29.  Шукшин В. Собр. соч. в 3 т. М., 1985.

30.  Шмелев А.Д. Русская языковая модель мира. - М., 2002.

31.  Яковлева Е.С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия). - М., 1994.

32.  Языковая номинация: общие вопросы/Под ред. Л.Л. Уфимцевой, Б.Л. Серебреникова. М., 1977

33.  Якобсон P.O. Лингвистика и поэтика/Пер. с англ. //Структурализм: «за» и «против». М., 1975. С. 1988.

34.  Языковая номинация: общие вопросы. / Под. ред. А.А. Уфимцевой, Б.А. Серебреникова. М., 1977.


Информация о работе «Номинации персонажей в эпическом произведении на материале рассказов В.М. Шукшина»
Раздел: Зарубежная литература
Количество знаков с пробелами: 57339
Количество таблиц: 0
Количество изображений: 0

Похожие работы

Скачать
104989
2
1

... никого, как ни дыши. Давай с тобой, организуем встречу! Марина, ты письмо мне напиши – По телефону я тебе отвечу. (222) Как известно, Марина Влади жила в Париже, а Владимир Высоцкий в Москве, они не могли встречаться часто. И с помощью писем и звонков по телефону они старались преодолеть это огромное расстояние, разделяющие их. Из контекста другого стихотворения, где поэтом ...

0 комментариев


Наверх