3. Человек слишком часто представлялся как звено в цепи ангельских иерархий, как один из эпизодов творения.

Ангел - безусловная святость, духовность, зверь - агрессия, жестокость, косность. Многие понимают человека как соединение духовного и вещественного, как середину сущего: уже не ангел, но еще не зверь. Вся его специфика виделась в том, что он - дух, связанный с материальным телом. Но это слишком однозначная его трактовка, она не признает собственной сущности человека: или он обречен вечно балансировать на грани между ангелом и зверем, но такая дурная бесконечность чужда христианству, либо он должен сойти с этой грани, спастись или погибнуть, стать ангелом или превратиться в зверя, но тогда он перестанет быть человеком, и в случае спасения, и в случае гибели он гибнет как человек.

Понимание человека как переходного состояния в сущности есть непонимания человека. Спасение-гибель должны мыслиться как спасение-гибель человека, рай - это торжество Богочеловечества, ад же - это небытие, в аду нет человека, для человека нет ада, ад - ничто.

4. На Востоке была религиозная антропология - вспомнить хотя бы преп. Никиту Стифата и Григория Нисского.

Христианская аскетика лучше всего поняла человека, ибо ставила задачу личного обожения, ведь спасение - не вне личности, но в личности, "Царство Божье внутри вас есть", и понять всё, понять всечеловечество и коснуться тайны Божьего домостроительства можно только через личность.

"Нет иной такой близости и взаимности, какая есть у души с Богом и у Бога с душою. Бог сотворил разные твари; сотворил небо и землю, солнце, луну, воды, древа плодоносные, всякие роды животных. Но ни в одной из сих тварей не почивает Господь. Всякая тварь во власти Его; однако же не утвердил Он в них престола, не установил с ними общения; благоволил же о едином человеке, с ним вступив в общение и с ним почивая. Видишь ли в этом сродство Бога с человеком и человека с Богом?... Высоко достоинство человека. Смотри, каковы небо, земля, солнце и луна: и не в них благоволил успокоиться Господь, а только в человеке. Поэтому человек драгоценнее всех тварей, даже, осмелюсь сказать, не только видимых, но и не видимых, т.е. служебных духов. Ибо об Архангелах Михаиле и Гаврииле не сказал Бог: сотворим по образу и подобию Нашему, но сказал об умной человеческой сущности, разумея бессмертную человеческую душу. Написано: Ангельские ополчения окрест боящихся Его. Посему душа смысленная и благоразумная, обошедши все создания, нигде не находит себе успокоения, как только в Едином Господе. И Господь ни к кому не благоволит, как только к единому человеку". (Св. Макарий Великий, "наставления о христианской жизни")

"Одного человека Бог слушает, одному человеку Бог является; ибо человеколюбив есть Бог, и где бы ни был человек, там есть и Бог; один человек есть достойный Бога поклонник, для человека Бог преображается. Для человека создал Бог небо, украшаемое звездами; для человека создал Он землю, и люди возделывают ее для себя.

Не чувствующие такого Божия промышления - несмысленны душою". (Св. Антоний Великий, "Наставления о доброй нравственности и святой жизни", 132, 133)

"Человек был сотворен, чтобы быть великим миром в малом мире, видимом, и помещен Богом на землю". (преп. Никита Стифат, "трактат о рае", 3)

И разве после приведенных высказываний святых Отцов можно сказать, что человек на Востоке принижался? Надо различать смирение и унижение.

"Человек - земля и пепел, плоть и кровь, трава и цвет травы, тень, и дым, и тщета, и всё, что только есть негоднее и немощнее этого. Не подумайте, что это сказано к осуждению природы человеческой, не я говорю это, но пророки так рассуждают, не к бесчестию нашего рода, но для усмирения надменности безумных, не для унижения нашей природы, но для низложения гордости неистовствующих". (Св. Иоанн Златоуст)

В таком ключе надо понимать и другие тексты, которые неподготовленного читателя могут натолкнуть на мысль, что в восточном богословии "человеческая стихия" будто бы "принижалась".

Тщеславие и самовосхваление - рабские состояния, когда человек, утратив связь с Богом и самим собой, каким его сотворил Бог, пытается компенсировать собственную униженность и несвободу путем самообожествления. Можно унизить человека, прямо указав на его (мнимое не знающими Бога) ничтожество, а можно возвеличивать его падшесть, рабство, грех, произвол, тем самым еще более унижая его, подчеркивая в нем рабское и нечеловеческое, ибо раб, возомнивший себя царем, а свои кандалы - царским достоинством - еще больший раб. Человекобог и недочеловек - одинаково оскорбительно для человека. К подобному возвеличиванию и относятся слова "прах и пепел".

5. В Евангелиях и в апостольских посланиях тоже очень много сказано о человеке, но нашей целью не является их разбор. Мы приведем лишь те высказывания, которые считаем наиболее важными и на которых с библейской точки зрения могут быть обоснованы центральные мысли, сформулированные в этой книге.

Безусловная ценность личности и отдельного человека. (Слово "отдельный" здесь используется в качестве противопоставления человеку, находящемуся вместе с массой людей и ценность которого (для него самого) заключается в той или иной степени ассоциации, единства с ней).

"Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее? А найдя, возьмет ее на плечи свои с радостью, и, придя домой, созовет друзей и соседей и скажет им: "порадуйтесь со мною, я нашел свою пропавшую овцу". Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, чем о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии" (Лк. 15:4-7)

Не помню, чьи это слова, но слова совершенно справедливые: если бы во Вселенной был бы хотя бы один грешник, то Господь ради него принял бы крестные муки и смерть так же, как Он принял их ради всех людей и всей Вселенной, ради всего сущего, пораженного грехом. (И добавлю еще, что если бы была хоть одна личность, один человек, подпавший греху, то можно было бы говорить о греховности всего человечества и вообще всего сущего.)

Принципиальное и необходимое единство человечества. "Отче Святый, соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы". (Ин. 17:11) "Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в нас едино". (Ин. 17:21)

Глава 2. Об атеизме.

1.Существует три типа атеизма. Первый, самый распространенный, тип - это собственно атеизм, то есть отрицание чего бы то ни было, стоящего вне эмпирической данности (того нечто, что воспринимается физическими органами чувств), а точнее, вне конструируемой рационализированным человеческим сознанием ее модели, отрицание всякой Нормы, Свободы, Истины и Смысла, по отношению к которым сегодняшняя жизнь и деятельность человека может быть названа ненормальной, несвободной, неистинной и бессмысленной.

Важно отметить, что в большинстве случаев такой атеизм вовсе не защищает достоинство человека, он защищает лишь сложившееся предубеждение о человеке, как о социальном обезьяноподобном животном, или, в лучшем случае, если вместе с Богом он не отрицает и человека, сводя его к животному, он отбирает у человека смысл его существования и его свободу, обрекая его на метафизическое одиночество и делая его началом произвола. Атеизм никогда не обогащает человека, он может только его обеднить.

Такой атеизм, оправдывающий рабство человека у животных инстинктов, видящий конечною целью всей человеческой жизни продолжение рода, а высшей ценностью индивидуального существования материальную благообеспеченность, вот крайняя нищета духа, антиперсонализм (антиличностность), мещанство.

Атеизм - это философия мещан, жаждущих оправдания собственной мещанской, буржуазной жизни. Оправдание же это состоит единственно в отрицании Правды: раз ничего лучше и достойнее нет, раз бытие иное и Бог - человеческие иллюзии, то человеку остается только мещанское существование, только участь животных, и потому (раз ничего другого нет) - всё это нормально. Атеизм - это восстание против чего-либо, а примирение и рабство.

Главный исток такого атеизма - не смелость, а страх. Человек не хочет отказаться от своих желаний, боится, что вся его жизнь окажется бессмысленной перед лицом высшего Смысла. Бессмысленность собственной жизни невыносима, когда есть Смысл, (но в собственной жизни, по вине человека, его нет), но когда Смысла нет вообще - с ней можно как-то примирится. Атеизм - философия примиренческая.

Многие некритично мыслящие ученые являются атеистами потому, что боятся за свое рационализированное знаньице, бояться, что ветер Иного бытия разбросает карточный домик их моделей. Они боятся распахнуть окно и сидят в духоте и пыли собственных знаний. Они скорее готовы признать условным всё, включая и науку, чем признать что-либо безусловное помимо науки или над ней. Их страх - это страх людей, сидящий со свечкой в полутемной комнате, дорожащих обыденностью и привычностью темных углов ( неразрешимых вопросов"), теней и полутеней, и дрожащих при мысли о том, что комнату эту осветит солнце, рассеяв призраки их собственных предубеждений, к науке не имеющих никакого отношения, а всё остальное в комнате осветит ровным и ясным светом. Боязнь ученых перед религией вызвана вовсе не боязнью за науку, а боязнью за те нелепые предрассудки, которые с ней связаны, боязнью за научную религию".

Религия противостоит науке постольку, поскольку в последней есть элементы, к науке отношения не имеющие, и всё же выдаваемые за научные". Такова, например, любая научная философия (научный материализм или позитивизм), которая уже по определению есть паразит науки. Наука не нуждается в оправдании себя как таковой, но нуждается в целостной системе своих предпосылок, которые сама выработать не может, ибо уже изначально на них основывается. Научная философия", названная так потому, что она оправдывается и обосновывается наукой - это бессмыслица. (Не путать с философией науки, которая есть составная часть ее методологического аппарата).

Атеизм, ставящий высшей ценностью торжество разума и знания, является мещанским мировоззрением никак не менее чем атеизм, провозглашающий конечной ценностью жизни потребление и продолжение биологического вида: и тот, и другой - это идолотворение и идолопоклонство, в первом случае человек преклоняется перед знаниями, являющимися продуктами собственного мышления и рационализации, условными моделями постигаемой реальности, а во втором - перед продуктами, могущими удовлетворить его собственные животные потребности. Идолопоклонство в любом варианте обезличивает человека, ибо он ставит над собой вещь, что-то, он подчиняется вещи.

Спор атеизма с религией - это не спор о Боге, а спор о человеке, о том, что есть собственно человеческое, а что - чуждо человеку. Можно сказать, что эта моя книга посвящена опровержению заблуждения, что религия чужда человека, что теоцентричное мировоззрение не может быть и антропоцентричным, хотя на самом деле религия, если она не есть идолопоклонство, предполагает как веру в Бога, так и веру в человека, в Его творение.

Вкратце надо сказать и об атеистической критике религии. Она сводится обыкновенно к разоблачению тех религиозных истин", выдуманных самими же атеистами и навешанных ими на религию. Атеистическая критика религии - это своеобразная игра: чем глупее я придумаю что-то, что, как мне кажется, имеет отношение к религии, и чем умнее и серьезнее я это разоблачу - тем сильнее я буду считать себя опровергнувшим религию. Обыкновенно в атеистической литературе речь идет вовсе не о религии, а об атеистических о ней предубеждениях, возникающих вследствие простого невежества, которые сами же атеисты разоблачают. (Например, почти всегда Бог понимается как ограниченный индивидуум, грубо говоря, как дедушка, летающий над миром и произвольно вмешивающийся в мировые процессы). Так что, если знать, о чем идет речь в атеистической литературе, она может только сослужить пользу религии, разоблачив те предубеждения и нелепости, распространенные иногда и среди людей, считающих себя религиозными.

2. Если первый тип атеизма можно назвать атеизмом без Бога", то второй тип - атеизмом вопреки Богу". Его можно охарактеризовать словами апостола: и бесы веруют, и трепещут". Атеизм этот - безбожие, но не безверие. Такой атеизм, хотя он и не провозглашает это открыто, признает Бога и видит в Нем Истину и Добро, но хочет во зле, во лжи, в безобразии найти своеобразную красоту и, что главное, свободу. Любой атеизм не понимает Бога, и потому не понимает ничего. Там, где демонический атеизм ищет свободу, он находит рабство. (О демоническом мироотрицании я еще скажу потом немного). Утверждение своеволия есть утверждение рабства. Человек, ставший началом произвола, становится рабом. (О господстве и рабстве, как разных модусах несвободы, хорошо говорил Бердяев).

Хула, кощунство, сатанизм - вот характерные признаки этого типа атеизма, хотя и атеизм первого типа, в советские времена, например, часто перерастал в демонический атеизм. Про советских атеистов кто-то метко заметил, что они пытались доказать Богу, что Его нет". Хула и кощунство - замаскированный страх перед Богом и перед бессмыслицей собственного существования.

Надо различать героизм и демонизм, первый есть отречение от себя, то есть от своего эгоистического я, второй же - его утверждение, первый утверждает личность в бесконечном, второй же замыкает ее в конечном, губит её.

3. Третий тип атеизма - атеизм религиозный, атеизм исключительно из-за непонимания того, что есть Бог, а что есть дьявол, а не из-за страха или эгоизма. Только такой атеизм героичен. Бог видится таким атеистам богом-деспотом, богом нелюбящим и деспотичным, их восстание против него изначально трагично, ибо они осознают, что бог их покарает, что они ничего против него не сделают, но они не могут не восстать, восстать во имя любви, свободы, человека.

Такой бог-деспот - это князь мира сего, сатана, несвобода, произвол, рок, фатум, против которого восстал Иисус, Бог свободы. Не зря христиан в языческом Риме называли атеистами, ибо они вместе со Христом восстали против языческих богов, олицетворяющих произвол природы. Тот свободен - кто с Богом против дьявола, против греха, против несвободы. Крест - это символ восстание против рабства, против деспотизма, против обезбоженности мира. Те, кто среди злобы озлобленны, те, кто среди тщеславия тщеславны - те ли свободны? Восстать можно только смирением, незлобием, не смирившись с той несвободой и безбожием, которая царит в греховном мире.

Такие атеисты - атеисты единственно от того, что не знают христианства.

4. Атеизм вгоняет человека в гроб, замыкает его в себе. Атеизм - это высшее проявление греха, обезбоженности, это невыносимая тоска, это космическое одиночество. Я удивляюсь, как люди могут существовать, будучи атеистами. И весь ужас в том, что они существуют, что они даже довольны этим, они довольны, что не знают бесконечности, вечность им представляется, как Свидригайлову, как темная банька с пауками, они заперты в своем холодном космическом гробу, в своем мраке, в своем эгоизме, и еще довольны этим.

Я сказал, что атеизм - высшее проявление греха конечно не в том смысле, что атеистические убеждения - смертный грех, подобно убийству, например, нет, все мы являемся атеистами, безбожниками, ибо живем во грехе без Бога, и атеизм теоретический лишь доводит эту обезбоженность до высшего предела, довольствуется им, постулирует этот факт как окончательный, заколачивает человека в гроб на целую вечность, навсегда.

Если атеизм - это конечное состояние, если этот ад - навсегда, то нам остается только уехать в Америку", как сделал Свидригайлов, умереть.

Безбожие преодолимо только через смерть, через полное прекращение существования, но Бог даровал нам жизнь, выход из дурной бесконечности. Умер за нас Господь Иисус, мы умерли с Ним и с Ним же ожили. Боже, Боже, почто Ты оставил Меня?"- Бог разделяет нашу тоску смерти, нашу обезбоженность, Он Один за нас принимает эту смерть до конца, и Он преодолевает смерть, Он Один может вывести нас из дурной бесконечности в вечность, ибо Он - Сверхсущий, Он в свободе и через свободу объемлет сущее.

Бог выводит нас из гробов. Мы не вечно будем тлеть в гробу. Будет мировое Воскресение. Камень отвалится от склепа. Христиане ждут, когда это произойдет, когда откатится камень от входа и раздастся голос: Лазарь, гряди вон!".

С религиозной точки зрения атеизм - это боязнь открытого окна, это, как и многие другие мерзости, есть проявление греховной, падшей, безбожной человеческой природы. Атеизм начинается с отрицания воскресения Иисуса Христа. Атеизм - это даже не отрицание Бога, это отрицание Воскресения, отрицание жизни.

Религия вовсе не призвана облегчать людям жить. Быть верующим в этом мире гораздо труднее, чем быть атеистом. Жить без каких-либо принципов всегда легко, так же легко, как отказаться от свободы, так же легко, как делать зло.

Верить - чтобы быть. Быть человеком, а не скотиной. Существовать можно и без веры, но это мнимое бытие, переходящее в небытие, это смерть.

* Уже после того, как я высказал этот тезис, я прочитал диспут Луначарского с митрополитом Введенским, и последний высказывает в нем почти тоже самое: "Из моря религии берут воду черпалами, измеряют море религии лотами своей сообразительности. И выходит, что море мелкое, дно близко. На самом же деле океан религии беспределен, и до дна его атеист не достал, потому что его мерило, его черпало, его лот имеет слишком коротенькую рукоятку. Я заметил, что в громадном большинстве случаев лучшие антирелигиозники создают свое понимание религии и потом победоносно ее разрушают. Мне кажется, что такая борьба с ветряными мельницами своего воображения о религии Христа давно нашла свою квалификацию в бессмертном произведении Сервантеса". Да и Достоевский устами князя Мышкина в романе "Идиот" сказал об этом же: с чем-то другим спорят атеисты, о чем-то другом они говорят+

Глава 3. О Боге.

Идолопоклонство - суть перенос понятий из материального мира, ограничивающего реальность и возникающего вследствие отграничения я от реальности, на Бога, поклонение Ему как обезличенной природе, всему, или же как ограниченному индивидууму, являющемуся олицетворением или механическим одушевлением сил и явлений в материальной действительности.

Идолопоклонство - это распространение принципа вещизма на Бога, взгляд на Бога, как на вещь, когда на месте Бога видят это", вне зависимости от того, как мотивируется подобный взгляд: абсолютной ли непостижимостью Бога (неоплатонизм, некоторые виды христианской мистики) или же, напротив, Его постижимостью как единичной вещи или явления (фетишизм, язычество) или всей совокупности явлений (пантеизм).

Пантеизм. В основе философии пантеиста Спинозы лежит следующий силлогизм:

- Бог есть вещь

- Бог есть бесконечность

Ergo: Бог есть бесконечная вещь (т.е. всё)

Ход умозаключений Спинозы формально несколько отличается от этого схематичного обобщения его мыслей, он более изощренный: Спиноза изначально разумеет под Богом существо абсолютно бесконечное, т.е. субстанцию, состоящую из бесконечно многих атрибутов" (посылка 2) и потом, исходя из понятия субстанции", доказывает единственность абсолютно бесконечного существа, т.к. утверждает, что не может быть субстанций, обладающих одинаковыми атрибутами.

Но бесконечность Бога у него тождественна бесконечности вещи: чтобы Он был единственный, т.е. единственно абсолютный и безграничный, не должно быть ничего вне Его, т.к. одна вещь вне другой вещи ограничивает эту другую вещь, и чтобы та была безграничной, надо, чтобы та всё заключала в себе: сущее растворяется в Боге, теряет себя, ибо становится частью неделимой бесконечности Бога. Всё сводится к Богу, всё есть Бог. В пантеистических системах бесполезно искать человека.

Плотин говорит, что Единое присутствует во всей вселенной, ибо если есть место, где его нет, то оно не абсолютно, т.к. ограничивается этим местом. Но бесконечность Бога не определяется бесконечностью вещей, а вся их бесконечность определяется Им. Бог бесконечен не потому, что присутствует во всей бесконечной Вселенной, а Вселенная бесконечна, потому что сотворена бесконечным Богом.

Бог есть такая бесконечность (Бесконечный), которая (Который) не может быть ограничена ничем, в том числе и тем, что Он извне полагает бесконечность Творения. (Вообще, слово извне" здесь некорректно, некорректно не потому, что Он есть везде, но потому, что Он - не одна из вещей).

Деспотические религии. Если Бог является олицетворением природного начала, произвола, если Он является одним из бесконечного ряда индивидуумов, то, чтобы Он был абсолютно свободен, всё остальное должно быть не свободно, чтобы Он был всесилен, остальные должны быть бессильны. Бог есть, если человека нет, человек есть, если Бога нет.

В христианстве под началом произвола понимается дьявол. Если человек стоит перед выбором, подчинится произволу, или самому стать произволом - у него нет выбора, ибо в обоих случаях он становится рабом и перестает быть человеком. (В первом случае, рабом Эго чужого, во втором - Эго собственного, но Эго никогда не есть Я, оно - всегда Я отчужденное.)

Бог велик вовсе не потому, что человек мал, Бог всемогущ вовсе не потому, что человек раб. Возвышающий человека да не боится унизить Бога, унижающий человека унижает Бога. Таково христианское понятие о Боге и человеке.

Апофатическое богословие. Апофатическое богословие определяет Бога отрицательно, последовательно отрицая в Нем всё, что есть в сущем: Бог есть не-добро, не-любовь, не-сущий. В апофатическом богословии есть доля истины, ибо Бог ни в какой мере не есть творение, Он - Творец, Он - сверхсущий. Но обычно апофатическое богословие не проводится до конца, Бог всё равно определяется через вещи, пусть и путем отрицания их в Нём, и в итоге Бог всё равно воспринимается как вещь, как это" - божественное ничто, божественная бездна. Богу приписывается обезличенность, в высшей степени свойственная вещам.

Не-Бог есть мир, не-мир есть Бог. Не А есть В, не В есть А: А и В (Бог и мир) определяются друг через друга и потому, в сущности, есть одно, две стороны другого. К такому пантеистическому монизму приводит всякое не проведенное до конца апофатическое богословие. Вот почему многие христианские мистики со своей апофатикой, которая, казалось бы, должна была привести к совершенно иному результатами, были так близки к пантеизму. (Исламу во многом удалось этого избежать, ибо он, с одной стороны, сочетает в себе черты, характерные для деспотических религий, когда Бог как абсолютизированная вещь противопоставлен всем остальным вещам, чтобы быть абсолютной вещью, и с другой, он умело вобрал в себя апофатическое богословие, так что Бог в исламе получился индивидуумом, представляющим собой начало абсолютного произвола, прикрытый ширмой непознаваемости.)

Так что нельзя говорить, что мир одно, Бог иное, и наоборот, причем, конечно же, из этого вовсе не следует, что Бог - не что иное, как мир. (Бог - одно, мир - иное: это неоплатонический взгляд на Бога, мир - одно, Бог - иное: деистический). Итак, Бог - не иное миру, и Бог не тождествен миру. Так кто же Он, как Его мыслить? Как Личность. Но не как личность в ряду личностей, как индивидуум, как вещь, а как Сверхличность непостижимую, сверхсущую, обуславливающую Собой существование человеческого Я, человеческой личности. Приставка Сверх" значит, что Бог выше тезы-антитезы мир не-мир, сущее не-сущее, Бог не может быть представлен как вещь, как отчужденное и разорванное бытие, в котором и есть это противопоставление. Он есть Сверхсущий и потому Он есть с сущим, которое творит.

Бог есть Личность и Любовь, Любовь и Личность безграничная, не ограниченная ни слиянием со Вселенной, ни противопоставлением Вселенной, отчужденностью от нее (деизм), Единый, Сверхсущий, по отношению к Которому сущее нельзя называть не-сущим, как называли его неоплатоники, реальность Бога обуславливает и реальность Творения, реальность Личность - реальность личности, без Которой личность не была бы таковой, она была бы замкнутым в своем одиночестве отчужденным внеличностным что-то, началом произвола, который чужд личности.

Творение - это не умаленный Бог (понятие эманации), но - бытие, утверждаемое Им свободно и в свободе по Его любви. Нечто, производящее что-то, умаленное по сравнению с собой, уже умалено.

Творение и Бога нельзя сравнивать не потому, что первое - бесконечно низко, а второй - бесконечно высок, а потому, что Бог - Творец и Его Творение сотворено Им, т.е. творение не есть умаленный Бог, а Бог - не абсолютная форма существования творения. Сравнивать - суть ставить в один ряд, овеществлять, но невозможность сравнения вовсе не говорит об отсутствии отношений. Отношения Бога и человека есть отношения Сверхличности и личности без всякого сравнения и противопоставления. В этом тайна Богочеловечества.

Отношение Творец-творение возможно только при понимании Бога как Сверхсущего. Бог творит не Себя и не Свои образы, Бог творит человека. Человек не отображение Бога, не повторение Бога, не копия Бога, он - свободная личность, и в этом он богоподобен. Се, творю всё новое" - Бог не сотворил бы ничего нового, если бы сотворил человека лишь как неполное отображение Себя, если бы не утвердил человека как самоценное существо.

Обобщим вкратце рассмотренные выше учения. Они не знают ни свободы Бога, ни свободы человека, они не знают Бога и человека, не знают отношения Сверхсущего и сущего.

Бог ставится ими в зависимость:

- от бесконечности вещей, ибо Он есть Бог, потому что Он - бесконечная вещь

- от их низкого статуса, ибо Он есть одна из вещей, которая стала Богом путем низведения всего остального

- от их существования, ибо Он есть не-вещь

Взгляд на Бога никогда не может не затрагивать взгляда на сущее. Во всех трех учениях человек (сущее) принижается, у него отнимается его человеческая действительность и новизна:

- теряет свою действительность

- сущность чрезвычайно умаляется

-(наиболее продуманная система - неоплатонизм): и умаляется, и теряет собственную действительность, ибо сущее представляет собой истечение Божества, стоящее бесконечно ниже Божества.

Познание Бога в трех системах эволюционирует как: Бог есть: вещи - высочайшая вещь - не-вещь, но всегда Бог определяется через вещи.

- Чем больше познаем мы единичные вещи, тем больше познаем мы Бога" (Спиноза)

- Бог более величествен, чем любой величайший земной владыка, которого мы только можем себе представить

- Бог есть не то, что мы можем себе представить.

О познании Бога.

Бог непознаваем не потому, что Он есть пустота, то есть в Нем нечего познавать, и не потому, что Он есть бесконечность свойств (непознаваем в том смысле, как непознаваема вселенная, в которой не возможно описать всё до атома). Бог непознаваем не как безличное начало, а как Личность, как Сверхсущий, сотворивший сущие личности в свободе и любви.

Бог непознаваем ни кем из сущего: ни людьми, ни ангелами; человек, человеческая личность также непознаваема ни кем из сущего, ни людьми, ни ангелами, но познаваема Богом. В этом ее бесконечное величие.

Не личность познает Бога, познавая себя (что Бог, как и она, Личность, вовсе не означает возможность такого познания, слово как" применительно к личностям неуместно), но, можно сказать, что она знает Бога, ибо Бог знает ее.

Знать и познавать - два разных слова. Познавать - значит исчерпывать, значит сводить нечто к себе, познаваемость чего-либо означает его ограниченность. Знать - значит охватывать, обнимать, в порыве любви утверждать всё существо личности. (Что Бог познает личность - здесь под словом познавать" имелось в виду знать и сводить к реальности, знание Бога о личности - это Истина об личности, Истина - это значит, что личность истинно существует, реальна как таковая).

Бог не познаваем, но узнаваем. Человек стоит не перед безличным ничто, а перед светлым Ликом. Человек только тогда узнает Бога, когда постигнет, что Он непостижим, т.е. что Он - личность, постигнуть же это он может только тогда, когда полюбит Его, когда откажется от всякого идолотворения, от всякого эгоизма, выражающегося в стремлении обезличить другого, превратить его в вещь и сделать своей собственностью.

Чистые сердцем Бога узрят".

Глава 4. Свобода, смысл, любовь.

Ложно противопоставление свободы и необходимости. Свобода необходима, и в этом уже противоречие снимается. Противоречие есть между свободой и произволом, Смыслом и бессмысленностью. Необходимость нельзя отождествлять с детерменированностью, с предопределенностью. Детерменированность и абсолютная случайность - одно и то же в том смысле, что они бессмысленны, произвольны, чужды личности, а значит, и свободы. И случайность, и предопределенность - одинаково рабство, ибо не могут определятся свободной личностью. Личность по определению свободна и предполагает свободу. Безличность - это и механицизм, и несвобода. Личность деспотичная и своевольная уже не свободна, ибо деспотизм и есть действия случайные или по случайно избранным законам в отношениях с ближним. Случайность - это неосмысленность и бессмысленность. Ясно, что если нет высшего Смысла, то все несвободны, свободы нет.

Детерменированность: А является обязательной причиной В не потому, что А есть А, а В есть В, а потому, что обязательным условием существования А является обязательное следование из него В, то есть А и В связаны внешним по отношению к ним законом, а не собственной внутренней логикой, или же связаны по случайным и незначащим для них самих признакам. Логика (от слова Логос") и закон противоположны точно так же, как и свобода и произвол.

Случайность: А и В связаны между собой абсолютно случайно, т.е. их связь вызвана не тем, что А есть А, а В есть В, но ничем и никак не вызвана.

В первом случае произволен закон связи, во втором - сама связь. Произвол бессмысленнен, потому что не учитывает бытия и содержания, сущего.

Смысл, в противоположность закону, произволу, бессмыслице, не является какой-то внешней целью, к которой кто-то обязан стремится, но воистину смысл можно помыслить только для кого-то, торжество смысла и есть торжество осмысленного, его абсолютное осуществление и утверждение. Не смысл утверждается в человеке (человек для закона), но человек утверждается в смысле. Смысл, в противоположность бессмыслице, это полнота сущего, наивозможное расположение к сущему, его утверждение как такового, а не утверждение в нем внешнего закона, игнорирование сущего.

Смысл сущего - Бог, как любящий и любимый, утверждающий и сохраняющий, торжество смысла - Богочеловечество.

Итак, всё, что несвободно, бессмысленно, свобода же всегда осмысленна, бессмысленной, произвольной свободы не может быть. И можно сказать, что и свобода есть смысл Творения.

Что может быть более утверждающим сущее, чем любовь? Любовь, как действие согласно сущему, его смыслу и его благу, никогда (если это любовь) это сущее не подавляющее, но способствующее его свободному самораскрытию (как любимого, так и любящего, если говорить об отношениях в сущем), всегда свободна, она немыслима без свободы, как и свобода немыслима без нее; без любви может быть только произвол - рабство или же порабощение, что одинаково чуждо утверждению сущего как такового.

Действие к, для - любовь, действие от, в, над - произвол.

Свобода, смысл, любовь - это только личность. Что может быть свободно, кроме личности, что вне личности может иметь смысл, кто, кроме личности, может любить?

Свобода, смысл, любовь - не тождественны, свобода не растворяется в любви, но их свободный синтез, а не механическое, причинно-следственное объединение (ты обладаешь свободой при условии любви), возможны только в личности. Личность не обязана любить, чтобы иметь свободу, но она - свободна, осмысленна, любяща, личность - полнота бытия и стремление к полноте, она свободно и органично сочетает свободу, смысл, любовь, которые и возможны только в ней, в этом органичном и свободном сочетании. Здесь важны не вопросы "зачем?" (любит затем, чтоб быть свободной и пр.), но единственный вопрос "почему?" - она такова, потому что она - личность.

Свобода, возникшая случайно, как звено в цепи произвола, свобода, возникшая из несвободы - свободой быть не может. Свобода случайная, т.е. без, вне или вопреки личности - абсурд. Свобода может произойти только от Свободного. Весь смысл свободы в том, что она обусловлена в бесконечной свободе Свободным по Его любви. Не зная изначально Свободного, не зная Смысл, о смысле которого вопросы бессмысленны, не зная Любящего, Любовь которого обуславливает свободное и осмысленное бытие свободных, осмысленных, любящих личностей, невозможно разорвать порочный круг бессмыслицы, произвола и несвободы, в царстве которых мы можем себя наблюдать. Единственная необходимость, не являющаяся детерменированностью и произволом, есть необходимость свободы.

Ориген, отвергая учение о предопределении и являясь первым теологом, который радикально настаивал на свободе твари, на том, что всякая тварь является такой, не потому что такой ее сотворил Бог, но потому что такая ее свободная воля, с которой она была сотворена, исходил из Божьей справедливости, ведь не справедливо было бы, если бы один был сотворен более злым или более низким, чем другой. (Или более подверженным злу, как говорил Григорий Богослов о человеке, сравнивая его с ангелами, и в этом вопросе он более платоник, нежели христианин).

Несправедливость - суть произвол и бессмыслица, справедливость же есть смысл, ибо действует согласно сущему, какое оно есть, а не согласно внешнему по отношению к сущему закону или случаю. Но скорее, здесь надо исходить не из справедливости, будто сам Бог исполняет внешний по отношению к Нему закон справедливости, но из того, что Бог есть Свобода и Смысл, и Ему чужд всякий произвол и всякая бессмыслица. А смысл есть в свободном творчестве, свободном волеизъявлении и свободном самоопределении личностей.

Творящий произвол и тот, над кем этот произвол творится - оба несвободны, оба находятся в рабстве бессмыслицы. Деспотизм и рабство, в общем-то, одно и то же. В случае деспотизма случайность воли деспота распространяется на сущее как обязательный закон, в случае рабства, которое возможно, если личность сама отказалась от себя, от свободы, бытие личности поставлено в зависимость от случайного и произвольного закона, определяется не свободно, но случайным образом в зависимости от случайностей. Волна, случайно колеблющая щепку, и щепка, случайно колеблемая волной - одинаково чужды свободе.

Ярким примером несвободы из обыденной жизни является суеверность, когда воля, поступки, мысли человека обуславливаются случайным и произвольным стечением обстоятельств, событий, некоторые из которых, опять-таки произвольно, человек принимает для себя за знаки. Суеверие - это пример рабства личности, следующего из ее произвола и подчиняющий ее произволу. (Никогда и никто не может творить произвол и произволу же не подчинятся).

Человек произвольно решает для себя, что черная кошка (а не белая, например) служит для него плохой приметой, и когда, в силу стечения случайных обстоятельств, эта кошка перебегает ему дорогу, он меняет свой образ действий. (Это пример добровольного подчинения произволу в таком мире, где мы уже отчасти уму подчинены (механицизм природных законов и пр.))

Распространено заблуждение, что детерменированность и случайность - это два крайние состояния, и, чтобы быть свободным, надо выбрать что-то среднее между ними. Это совершенно не так. Случайность, остающаяся в ячейках механического каркаса, случайность в рамках предопределенной системы - вовсе не есть свобода. Из двух несвобод свободы не возникнет. Свобода - это совершенно иной характер бытия, всецело отличающийся от произвола над рабами и произвола рабов.

Глава 5. Нерелигиозный гуманизм.

В этой главе мы будем говорить о нерелигиозном гуманизме вообще, а также, на основе высказанных общих соображений, вкратце проанализируем гуманистические взгляды Эриха Фромма, высказанные им в книге "Иметь или быть?".

Человек ценен как такой, сам по себе, вне зависимости от того, является ли он средством для каких-либо внешних по отношению к нему целей.

Это утверждение верно, но само по себе, как оно и выдвигается нерелигиозным гуманизмом, вызывает ряд вопросов, на которые этот гуманизм ответить не в состоянии или же отвечает неудовлетворительно, в то время как без ответа эти вопросы оставить нельзя, т.к. без них выше приведенное утверждение теряет свое действительное содержание, ровно ничего не значит и ничего не утверждает.

- Что есть человек, что свойственно человеку и что ему чуждо?

Есть ли человек только биологический вид или отдельный индивидуум, есть ли он сгусток вещества, обладающий сознанием, или он - абсолютный субъект, создающий сам для себя и по своим произвольным законам внешний мир и ценности, или он - Творение Божье, или дитя слепых сил, всецело подчиненное законам природы, конечен он и его свобода, если таковая у него вообще есть, или же бесконечен?..

Унижает ли человека блуд, безнравственность или пьянство, или же всё, чему причастен человек, свойственно человеку и так же самоценно, как и он сам, является ли нынешнее состояние человека или человеческого общества естественным, а если нет, то какое естественно, и каково вообще естество человека?

Гуманизм не может обойтись без учения о человеке, а это учение неизбежно предполагает "метафизику", которой нерелигиозный гуманизм старается так избежать. В этом его противоречие. Нерелигиозный гуманизм чаще всего крайне догматичен, (догматическим учением я называю не учение с предпосылками, ибо без предпосылок никакое учение невозможно, но такое учение, предпосылки которого сознательно маскируются), и часто то, что он выдает за человека и за его естество, считая это само собой разумеющимся, крайне спорно.

- Случайна ли ценность человека или же необходима? Чем, если эта ценность случайна, т.е. ценность человека для нас обуславливается единственно тем, что мы сами люди, гуманизм отличается от эгоизма? В каком отношении ценности гуманизма находится с другими ценностями?

Гуманизм Фромма относится к тому типу гуманизма, про который Вл. Соловьев остроумно подметил, что тот держится на странном силлогизме: "человек произошел от обезьяны, следовательно, любите друг друга".

Гуманизм Фромма недостаточно радикален, как и всякий нерелигиозный гуманизм, для которого сущность человека исчерпывается видом Homo Sapiens, произошедшим от гоминид несколько миллионов лет назад. Фромм не знает человека и человеческую личность как явление Вселенского масштаба, Вселенской значимости, и не знает прежде всего потому, что не знает Бога.

Здесь надо сказать пару слов и о гуманизме т.н. русского космизма, представителями которого являлись Циолковский, Вернадский и пр. Человек - явление Вселенской значимости вовсе не потому, что он единственное (допустим это) среди огромных космических пространств явление "разумной материи", он-де имеет вселенскую значимость, потому что он один в своем роде, т.е. он один разумом может постигать вселенную, в нем материя достигла своего самопознания. Материя не знает ценностей, ей абсолютно всё равно, познает ее кто или нет, и нелепая случайность, заключающаяся в том, что на одном из комков вещества непонятным образом "пробудилось сознание", не имеет ровно никакого значения (как и всё остальное) для материальной вселенной, ценна лишь сама себе и лишь тешится мыслью, что нужна кому-то еще, что она нужна вселенной, в то время как сама нуждается в ней. Кусок мяса ценен для собаки, сознание ценно для человека - вот и весь гуманизм русского космизма, без всяких космических прикрас и самообманов.

"Смерть Ан. Франса и даже В. Брюсова должна быть значительнее гибели целого стада звезд и всех мышей нашего мира" (М. Горький) - для культурного человека - должна быть, как для дельца - потеря прибыли и как для мыши - смерть доминирующего члена группы, а для вселенной, для материи - вообще ничего не должно и не значимо, ни взрыв сверхновой, ни рождение мышонка на одной из миллиардов планет.

"Любовь и человеческая солидарность", о необходимости которых говорит Фромм, оказываются пустыми словами, и нет и не может быть, если исходить из его позиций, принципиального различия между солидарностью собственников и солидарностью двух людей, ценных друг для друга вне зависимости от их материальной собственности. В лучшем случае, любовь и прочие чувства, присущие здоровому (с точки зрения психоанализа) человеку, оправдываются его потребностью в сохранении собственного душевного здоровья и равновесия, и потребностью выживания вида Homo Sapiens. Но почему я, вот этот, существующий здесь и сейчас, делец, собственник и пр., должен отказываться от собственного эгоизма во имя эгоизма видового или классового?

В этом сказывается основное противоречие нерелигиозного гуманизма, марксистского или психоаналитика Фромма, этот гуманизм не способен вывести человека из плоскости биологии, не может преодолеет эгоизм, он лишь придает ему всё новые и новые формы, эгоизма общественного - классового или видового, саму любовь мотивирую необходимостью сплоченности особей в борьбе за выживание, за земное их утверждение.

Почему я должен отказываться от сиюминутного удовлетворения своих желаний, от своего комфорта, во имя коллективного удовлетворения вида, в котором я, может быть, совсем и не буду участвовать? Исходя из позиций нерелигиозного гуманизма, моя принадлежность к человечеству носит случайный характер, да, я родился, воспитан и вырос среди людей, но мало ли где я родился, мое индивидуальное сознание пересиливает во мне внешний закон принадлежности к человеческому виду, у которого я не желаю быть в собственности, а хочу иметь свою собственность, так почему же я должен отказываться от своих сиюминутных (относительно исторического времени) эгоистических интересов во имя сиюминутных (относительно времени космического) эгоистических интересов вида, желающего утверждаться на рождении и смерти отдельных его индивидуумов? Смерть и время - убийственные аргументы против нерелигиозного гуманизма, которые он сознательно игнорирует. Все выше приведенные вопросы вызваны вовсе не коренным эгоизмом человеческой природы, а происходят из-за того, что конкретный человек ставится этим гуманизмом перед выбором: эгоизм индивидуальный или эгоизм видовой, и человек, конечно же, выбирает первый, явно или тайно, явно - это громадное количество, от нищих до банкиров, тайно - горстка фанатиков, "борцов за идею", прикрывающихся борьбой "за светлое будущее" и прочие расплывчатые вещи, и ценою чужих и собственных жизней удовлетворяющих свое самолюбие и желание стать благодетелями других; причем последние обычно всегда омерзительней, и из-за своего лицемерия, и из-за того, что они обычно находят невозможным любить конкретных людей, всегда одержимы злобой и презрением к другим. (Никто из людей не может отказаться от хозяйственной деятельности, и каждый из людей по-своему эгоист, в нашем греховном и раздробленном мире, но можно этот эгоизм в себе ненавидеть, а можно и культивировать).

Рафинированный гуманизм не имеет право обвинять собственников в эгоизме, ибо сам руководствуется эгоистическими ценностями, как не имеет право коммунизм обвинять буржуазию в безнравственности, ибо сам считает нравственностью лишь служение классовым интересам, а буржуазия как раз и служит интересам собственного класса, как служит пролетариат интересам собственного, с позиций которого коммунисты лицемерно и обвиняют буржуазию, хотя сами отрицают общечеловеческий характер нравственности, не знающей имущественных различий.

Всякая утилитарная трактовка гуманистических, нравственных или религиозных ценностей равносильна их отрицанию. (Всё выше сказанное было вовсе не апологией собственников - христианство одинаково чуждо психологии буржуа и психологии пролетария, нищего, завидующего этому буржуа и желающего стать на его место - а было направлено против лицемерия критикуемых учений.)

Между моралью Карнеги и моралью Фромма нет существенных различий, за исключением того, что Карнеги говорит о конкретных чувствах, дает конкретную и прочную основу - удовлетворение собственнических инстинктов - для дружелюбия, взаимной заинтересованности и людской любви (Карнеги всегда настаивал на их искренности, ибо люди рано или поздно почувствуют фальш и откажутся от удовлетворения желаний фальшивящего собственника), а второй же ограничивается общими словами, говорит о том, что должно, но не говорит, как этого достичь.

Но существеннейшее сходство - в стремлении устроить человека на земле без Бога, замкнуть его в своих (собственнических или не собственнических - разницы нет) интересах, ограничить его земным бытием и себялюбием (лишь по-разному понятым), сделать Бога, превращенного в безличный "объект поклонения", средством для удовлетворения человеческого эгоизма, устроить вечность на пятачке пространства, в прокоптелой баньке, обособиться, замкнувшись в "раковинах вещей" или в мнимой "экзистенциальности" собственной персоны.

Нерелигиозный гуманизм унижает человека, ограничивая его сущность сущностью разумного животного, его ценности - утилитарной моралью, его цели - удовлетворением собственных инстинктов.

Фромм весьма убедительно критикует принцип обладания, бытие, направленное на обладание вещами. "Всё и вся может стать объектом вожделения: вещи, которыми мы пользуемся в повседневной жизни, недвижимость, обрядность, добрые дела, знания и мысли. И хотя они сами по себе не "плохи", они становятся таковыми; это значит, что, когда мы цепляемся за них, когда они становятся оковами, сковывающими нашу свободу, тогда они препятствуют нашему самовыражению". А перед этим Фромм приводит радикальные высказывания Экхарта о необходимости отказа от собственнического отношения к миру. В итоге же получается, так как Фромм не раскрывает никакой (кроме земной, ограниченной) перспективы перед человеком, но даже сознательно отказывается от нее, что надо отказываться от земного обладания, чтобы предаться земному же самовыражению. В этом главное противоречие мысли Фромма, главное противоречие "религиозности без Бога", христианства с выхолощенным религиозным содержанием.

Фромм в своей книге сознательно делает упор на мыслителей, которые критиковали ориентацию человека на обладание, зависимость человека от безличного мира вещей, но в то же время игнорировали личность человека и его личностные отношения с Богом: Будда, Экхарт, Маркс, Швейцер, а если он и вспоминает про Иисуса, то хочется, чтоб он лучше про Него не вспоминал, даже не из-за того, что Фромм совершенно не понял Его учения, откровения Личностного Бога, ставшего человеком, человеческой личностью, людям, и отметил в Евангелии лишь то, что ему самому нужно и нравится, а потому, что коробит тот факт, что Фромм ставит Иисуса Христа в один ряд с другими "Учителями человечества"+ Карлом Марксом, например.

"Учителя человечества" - это теософский ярлык, подхваченный псевдогуманистами у Блаватской и ее последователей, и с легкостью, в жажде обобщения, усреднения и подведения под их собственные мысли, навешиваемый на Будду, Христа, Маркса и вообще кого угодно, кто только взбредет в голову.

"Иисус сказал им: истинно, истинно говорю вам, что Я дверь овцам+ кто не дверью входит во двор овчий, но перелазит инде, тот вор и разбойник+ Все, сколько их ни приходило предо Мною, суть воры и разбойники+" (См. Ин. 10:1-8) Фромм игнорирует эти слова Иисуса, как игнорирует и Его самого.

Вся суть учения Фромма может быть выражена этими словами Иоанна Златоуста, и только в контексте действительного христианства (а не христианства без Христа) оно может действительно что-то значить и быть не противоречивым:

"Вы иногда сидите в мастерских, видите, как проходят мимо дурные и негодные люди, нахмурив брови, с надменным видом, в сопровождении множества нахлебников и льстецов, в дорогих одеждах и пышных украшениях, люди, похищающие чужое и любостяжательные, тогда, если кто скажет: как завидно их состояние, как они счастливы! - такого укори, загради ему уста, жалей, плачь+ Того, кто сказал это, спроси: почему ты считаешь его счастливым? Потому ли, что у него чудный конь, с позолоченною уздой, что у него много слуг, что он одет в светлую одежду, и безмерно упивается и роскошествует каждый день? Но поэтому он несчастен и жалок и достоин обильных слез. Я вижу, что в нем самом вы ничего не можете похвалить, а хвалите всё вне его: коня, узду, одежду, а всё это - не он. Что же, скажи мне, может быть горестнее того, когда конь его, узда коня, красота одежды и телесное благообразие слуг возбуждают удивление, а в нем самом не находится ничего похвального? Кто может быть беднее того человека, который не имеет никакого собственного добра и ничего такого, с чем бы мог отойти отсюда в вечность, но украшается всем чужым?"

Отказ от обладания - это прежде всего отказ от эгоизма во имя сближение с Богом и с людьми, а уж потом во имя собственного удобства ничем не владеть, отказ от временного во имя вечности, а не отказ от эгоизма индивидуально во имя эгоизма видового или от суеты собственника во имя суеты человека, живущего "подлинной жизнью" (как она представляется этому гуманизму) - "свободной любви", "экзистенциальных" чувств и прочего муравьиного, ничего кроме себя и сиюминутных своих нужд не хотящего знать, копошения.

Человек греховен, пуст, он заполняет свою пустоту ложным вещизмом, обманывает и тешит себя властью над вещами. Фромм обличает вещизм, но забывает о пустоте. Нет ничего скучнее и противнее самовыражения пустоты, активности бессмысленности, солидарности достигших экономического и политического благополучия муравьев. Хоть назови их жизнь экзистенциальной, она окажется мелочностью и суетой. Экзистенциально только Богочеловечество, только Бог и человек, бессмысленность и безбожие чужды всякой экзистенциальности. Если человечество действительно достигнет "гуманистических идеалов", начертанных Фроммом, то это будет апофеозом беспочвенности и бессмысленности, а не торжеством смысла.

Фромм цитирует Швейцера: "если принимать мир таким, каков он есть, невозможно придать ему такое значение, чтобы цели и задачи Человека и Человечества приобрели смысл". Да, истинно так, если принимать мир таким, каков он есть, т.е. как нечто конечное и тем самым и единственно правильное и должное, если примирится с нынешним, греховным состоянием человечества и не видеть ничего иного, никакой иной перспективы, если приковать свой взор к земному праху и бояться поднять его гóре. Правда, из отсутствия Смысла вывод следует вовсе не такой, какой делает Фромм: "единственный достойный образ жизни - это деятельность в том мире, в каком мы живем, причем не просто деятельность вообще, а активная деятельность, проявляющаяся в заботе о ближних". Всё бессмысленно, всё тленно, всё смертно, следовательно, давайте любить своих ближних - заключение, по своей абсурдности превосходящее приведенный выше силлогизм Соловьева, которым он охарактеризовал подобный гуманизм.

"Всего два выхода для честных ребят:

схватить автомат и убивать всех подряд

или покончить с собой, с собой, с собой

если всерьез воспринимать этот мир". (Е. Летов).

Умозаключение Фромма доказывает лишь то, что он нечестен, неправдив даже с самим собой, но в это верить не хочется, либо то, и это скорее всего, что он не воспринял смерть, тление, бессмысленность, "этот мир, каков он есть", всерьез, не осознал всей разрушительной силы принятого им типа мировоззрения, которое не только унижает сущность человека вообще, т.е. не может быть названо гуманистическим, но и, если только не предаваться самообману и принять его вполне, должно разрушить нравственные взаимоотношения между конкретными (т.е. близкими тебе) людьми.

Человеку следует отказываться от обладания чем-то, если он после этого станет кем-то и, главное, с Кем-то. "Религиозность без Бога" - вот высший предел вещизма, когда сам Бог видится не Кем-то, а чем-то, когда принцип вещности распространяется на Того, Кто выше вещей.

Гуманизм Фромма на удивление не персоналистичен. Он приводит утверждение Швейцера, что "религия любви может существовать и без личности, управляющей миром". В этих словах угадывается не только протест против взгляда на Бога, как на тирана и деспота, по своему произволу управляющему миром, но и то, что религия любви возможна вообще без личности, без Любящего.

Человек не видит Бога Личностью, когда он сам не есть личность, он не может сказать Богу "Ты", когда не может сказать о себя "я".

Фромм много говорит об индивидуальности, но индивидуальность существует для него как некая отличительная черта частички целого, для него отдельный человек существует только как особь вида Homo Sapiens, как индивидуум, а не как личность (см. различие между индивидуумом и личностью, описанное еще Бердяевым). Подлинное единство может основываться только на личности, подлинная человеческая любовь и солидарность противоположны скоординированности частей одного целого, бездушного организма, подчиняющего своей воли к самосохранению свои части, свою жизнь длящего за счет смертей отдельных людей.

Итак, нерелигиозный гуманизм не может быть назван гуманизмом, он не достаточно радикален, он не ставит перед человеком задачу Жизни и Бытия, задачу Вечности, ограничивает его проблемой выживания, временем, он не имеет права говорить о самоценности человека и человеческих действиях, в то же время настаивая на бессмысленности человеческого существования, относительная ценность человека (для самого себя) перед абсолютной бессмысленностью сущего вообще - только эгоизм с его стороны.

"И если Град Божий и Град земной - тезис и антитезис, то единственной альтернативой хаосу является новый синтез+Град Бытия" - так Фромм заканчивает на оптимистичной ноте свою книгу.

Синтез Христа и Антихриста - невозможен. Прельстившись подобным синтезом, в будущем многие поклонятся лжехристу, и уже сейчас псевдогуманисты поклоняются ему, исповедуя христианство без Христа. "Если соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленой, она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям" (Мф. 5:13). Вот каково опресненное христианство, христианство без Христа, предлагаемое нам псевдогуманизмом, желающим и человека, соль мира, сделать пресным, отняв у него подлинно человеческое и божественное. С таким "гуманизмом", понятное дело, никакие компромиссы невозможны, этим и вызван несколько резкий тон моих высказываний о мыслях Фромма, в книгах которого можно найти много хорошего, хорошего потому, что всё это взято из христианства, основные принципы которого сейчас забываются людьми, называющих себя христианами. Но, по выше перечисленным причинам, гуманизм Фромма как такой не приемлем.

Человек есть закваска, он должен, в единстве с Богом, преобразить падшую вселенную, его конечная цель состоит вовсе не в том, чтобы наилучшим образом приспособится к этому миру, он должен преодолеть его и преобразить его, его внутреннюю сущность, а не внешнюю оболочку. Плоть не есть весь человек, как и индивидуальное эго не есть личность. Нерелигиозный гуманизм не понимает этого.

Если потребление, приспособленчество и выживание - это высшие, конечные ценности, если Бога нет, то богом надо было бы сделать револьвер, а не такого человека, какой он есть в понимании нерелигиозного гуманизма, хотя, впрочем, иного понимания человека для атеистического сознания и быть не может.

Фейербах обвиняет религиозное сознание в антропоморфизме, де-мол люди выдумывают Бога по образу и подобию своему, приписывают идее Бога свои наилучшие или желаемые качества, как-то любовь, совершенство, и переносят поклонение с себя на свою выдумку.

Это обвинение основано на еще большем антропоморфизме и дурном антропоцентризме, эгоцентризме, на постулировании мнимой исключительности и единственности своих качеств, на лишении их всего сущего. Почему только человек способен любить, почему он обязан любить только себя? Эгоист всегда видит залог собственной личности в отсутствии ее у всего другого, видит потому, что сам не обладает действительной личностью, а лишь ее подобием, и потому боится разоблачения, боится того, что рядом с настоящими личностями обнаружится его собственная подделка, рядом с живыми лицами сразу будет видна искусственность и мертвенность его маски. Тоже самое с любовью, с совершенством+ Человек отказывает в них Творению и даже Богу потому, что их не имеет, да, собственно, и не хочет иметь, а жаждет только своей произвольной подделки любви, совершенства и пр. и боится ее разоблачения.

Антропоморфичен как раз взгляд Фейербаха - он проецирует самоотчужденность падшего человека и вещизм, в который он погружен, на Бога. Для него Бог не обладает Личностью, любовью, для него Бог - вещь, ничто, потому что и человек для него - вещь, раз и навсегда исчерпывается сгустком "мыслящей материи".

Человек - мера всех вещей, потому что он сам стал вещью. Бог сотворил человека по образу и подобию Своему, и потому по благому в себе человек может мыслить и Благого, человек же в нынешнем, греховном своем состоянии по образу и подобию своему способен творить лишь идолов и истуканов и в них служить собственному эгоизму, самоотчужденности.

Вообще самообожествление есть в то же время и самоотчужденность, человекобожие всегда сопровождается разрушением и распадом личности, ведь самообожествление невозможно без того, чтобы не проецировать себя как объект поклонения вне себя, объективироваться, становиться вещью, раздваиваться, т.е. распадаться как личность.

Можно с уверенность сказать, что прогресс науки рассеял многие частные заблуждения человека - теперь уже почти все жители Земли знают, что Земля стоит не на трех китах, а вертится в космическом пространстве вокруг Солнца и пр., но с такой же уверенностью можно сказать, что он в то же время породил множество новых заблуждений, из умов большинства еще не выветрился душок "Просвещения", создавшего столько нелепых басен и мифов, что "темному средневековью" до него далеко... Здесь не место их разбирать, нам важно лишь то, что прогресс науки дал безбожному человечеству повод гордится собой, повод для самоупоения. Представьте, что Иов, возроптавший на Бога, усомнившийся в Нем, в Его благости, на грозный Его вопрос: "а знаешь ли?... : нисходил ли ты во глубину моря, и входил ли в исследование бездны?... Можешь ли возвысить голос твой к облакам, чтобы вода в обилии покрыла тебя? Можешь ли посылать молнии, и пойдут ли они и скажут ли тебе: вот мы? + Знаешь ли ты время, когда рождают горные козы на скалах, и замечал ли роды ланей? Можешь ли расчислить месяцы беременности их? И знаешь ли время родов их?..." - взахлеб начинает кричать: "Знаю, знаю! Могу, умею!", начинает хвастаться своими успехами в естествознании: в физике, географии, биологии. Таково безбожное "прогрессивное" человечество, и если библейский Иов был несчастен, то этот новый, "научный Иов несчастен вдвойне, ибо не желает сознавать своих несчастий и глупейшим образом гордится собой. Каждый день смерть уносит тысячи его сынов, нравственные и физические болезни, как язвы, покрывают его, все его "богатства" подобно кучкам пепла разносятся ветром, а он величает себя "царем природы" и еще гордится этим титулом.

Пока человечество может утвердительно ответить только на часть вопросов Бога, которые есть в библейском рассказе об Иове, но даже если оно сможет ответить на все, сможет регулировать геосферу и атмосферу собственной планеты и заселять другие, то всё равно, отвергнув Бога и отвергнув себя, оно останется лишь грудой органической материи, затерянной в необозримых космических пространствах холодной вселенной, а если сумеет подавить в себе даже смутную тоску и жажду Иного, забудет о своем одиночестве, то не вправе будет даже именовать себя, пусть падшим, пусть изъязвленным, но всё же человечеством.

"Иногда хорошие, по-видимому, начинания приводятся в исполнение ради славы людской и похвалы; а сие перед Богом равно неправде и татьбе и другим грехам. Ибо сказано: Бог рассыпал кости человекоугодников (Пс. 52:6). И в добрых, по-видимому, делах лукавый видит себе услугу, он весьма разнообразен и обманчив в своих желаниях". ("Цветочки св. Франциска Ассизского") Этими словами можно охарактеризовать нерелигиозный гуманизм, в котором, безусловно, есть много доброго. Но, несмотря на это, он всегда будет являться человекоугодничеством, которое неизбежно перерастает в чревоугодничество, в унижение человека, в сведение его к потребляющему животному, которому надо обеспечить потребление, и оно будет счастливо. Это не значит, что голодному не надо дать хлеба, но: хлебом единым не будет жив человек.

Глава 6. Христианский гуманизм.

Вся эта книга посвящена рассмотрению христианского взгляда на человека, а, следовательно, и христианскому гуманизму. Поэтому в этой главе будут сформулированы, в тезисной форме, лишь наиболее важные общие моменты.

Тезис 1. Человек есть существо бесконечное, его нельзя исчерпать конечными определения или ограничить его конечными формами существования.

Любящий ограниченность человека, т.е. желающий, чтобы он в ней оставался, не любит человека. Это те, кто видит в человеке лишь физиологию или сводит его сущность к другим конечным качествам (рассудок и т.п.), желает утвердить человечество в конечных вещах, в царстве мира сего, а не в бесконечном царстве Божьем, отрицает в человеке дух, делая его сгустком материи, или отрицает в человеке тело, тем самым отвлекая его от активного творчества в чувственном мире, закрывая для него часть сущего.

Тезис 2. Человек есть существо свободное. Ограничивающий его свободу, т.е. подчиняющий его произволу или делающий его началом произвола, не любит его.

Тезис 3. Всё выше сказанное о человеке не случайно, т.е. его бесконечность и его свобода, как аспект этой бесконечности, являются не случайными свойствами человека, т.е. относятся к самой его сущности и не могут быть отчуждены у него внешними силами. Неслучайны они потому, что Бог сотворил человека таким, человек свободен, потому что сотворен Свободным в свободе, и никакие внешние силы, носящие произвольный характер, не отнимут у него свободы, ибо свобода эта не произвольна, он не "приобрел" ее извне, но сама его сущность свободна, ибо таковой ее сотворил Бог, утвердив человека в бытии как бесконечную и бесконечно свободную личность.

Тезис 4. Любовь к Богу есть и любовь к человеку; и нельзя любить человека и не любить Бога, сотворившего человека как такого, сотворившего человечность. Если происходит обратное, то можно с уверенностью утверждать, что либо в Боге видят Ваала, утверждающегося за счет человека, а не Истинного, Живого Бога, утверждающего человека, либо в человеке любят скотину и потому не любят Бога, сотворившего его как человека, а не как скотину.

Весь пафос христианского гуманизма выразил апостол Иоанн: " кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец, ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?" (1 Ин. 4:20) И обратно: как можно любить человека и не любить Бога, утвердившего человека в вечности, кроме как не желать для человека вечности, т.е. желать для него небытия и несвободы.

Тезис 5. То, что христианство есть в высшей степени человечная религия, религия радикального гуманизма, можно понять прежде всего из центрального ее момента, который вместе с тем есть и средоточие ее гуманизма, утверждения человечества. Это - Богочеловек, Иисус Христос. Он явил полноту единения Бога с человеком, открыв для нас единение с Богом, обожение, полноту богообщения, в которой утверждается бесконечность человека, ибо Бог и человек находят друг друга в бесконечности, ведь человек не соотносится с Богом как "низшее с высшим в иерархии сущего", человек не есть ничто сравнительно с Абсолютным Божественным Что, как "тварь дрожащая" с "Повелителем".

"Бог стал человеком, чтобы человек стал богом" - вот слова одного из Отцов церкви, из которых можно понять гуманизм христианства.

(Человек ограниченный не видит и не слышит Бога, ибо Бог всегда обращается к безграничному в нем, Бог и человек встречаются в безграничности, как Личность и личность, и только так возможна любовь).

Тезис 6. Халкидонский догмат подчеркивает, что в лице Иисуса Христа, воплотившегося Бога, Логоса, Творца Всего, а, значит, и во всем космосе, во всем сущем ни Божественное не сводится к человеческому, ни человеческое - к Божественному; только так можно мыслить богочеловеческую сущность воплотившегося Бога и вообще все сущее и его отношение к Богу.

Бог не входит в какую-то иерархию сущего, в которой "Бог выше, человек ниже", ибо, во-первых, иерархия относится к сущему, а всё сущее, следовательно, и всякая иерархия были сотворены Богом, Богом-Творцом, а не частью (началом) иерархии как ее последующее развитие (эманация), а, во-вторых, человек есть центр всех иерархий, и Душа мира (человечество относительно космоса) есть начало всех ангельских иерархий, а не их середина или конец.

Тезис 7. Человек, как он есть ныне, как данность, есть существо двойственное, он - свободный, сделавшийся рабом. Христианство видит не только идеального, беспроблемного человека, но и человека реального, подпавшего во власть греху, ему чужда языческая самоупоенность, ибо довольство человека самим собой, как он видится сам себе, не есть довольство человеком, а чем-то иным в себе - скотским или вещественным, ведь человек, как он есть сейчас, не есть он сам. Боговоплощение есть призыв к человеку и к его воле, то, что Бог стал человеком, указывает на его грех и говорит о его призвании. Христианство ставит перед человеком задачу быть человеком, быть свободным, преодолеть свой грех и свою ограниченность.

Человек греховен - значит, человек бесчеловечен, отчужден от самого себя, но если можно говорить о грехе человека и об отчужденности от самого себя, то можно говорить и о человеке, и в том парадокс, что личность есть, но она стала вещью, отчужденный человек всё же человек, но для самого себя его уже нет, он есть только для Бога, и только Бог может разрешить этот парадокс сущего и, став человеком, вернуть человеку самого себя. Иисус Христос зовет человека к Себе и к самому себе, зовет человека, и дает ему силу откликнуться на этот зов.

Тезис 8. Так как человек есть полнота творения, обращенность к человеку есть обращенность и ко всякой твари. Как любовь к Богу не умаляет любви к человеку, так и любовь к человеку не означает отказ от любви ко всему существующему. Только если человек ограничен, замкнут, чужд человека, он может быть противопоставлен остальному, и любовь к ограниченности человека (следовательно, нелюбовь к самому человеку) есть нелюбовь и стремление к уничижению всего остального, чтобы возвысить его ограниченность и выделить его среди вещей путем их умаления или поглощения. Раствориться в природе или растворить природу в себе - такой диллемы не стоит перед верующим в Бога, для него нет проблемы, как совместить любовь к человеку и любовь к природе, истинно верующий заботится и о птицах, и о зверях, это видно из трогательных рассказов в "Цветочках святого Франциска Ассизского", и вообще о всем существующем, верой в Бога утверждая его в вечности, о чем мы скажем несколько слов потом, коснувшись ковчеговости человека в его отношении к космосу.

Тезис 9. Люди равны перед Богом. Это их равенство важнее любого другого их неравенства, которое есть лишь условность - национальность, социальный статус, пол и т.д., ибо они не определяют человека, являясь лишь одной, земной стороной его существа.

"Непозволительно и неприлично поступать насильственно с тварью великого Бога. Все мы род Единого, и властвует ли кто или сопричислен к подвластным, богат ли кто или беден, восседает ли кто на великом престоле или преклонен до земли, покрыт ли кто сединою или цветет юностью - все от Единого, у всех одно дыхание, все стремимся к одному концу, Бог для всех родился человеком, и умер, и воскрес, Он всем даровал широкое небо". (Григорий Богослов)

Равенство и одинаковость - две абсолютно разные вещи, две противоположности. Неповторимо своеобразие каждого человека; равны личности - это значит, что ни одна не может быть сведена к другой, подчинена ей или уподоблена кому-то.

Это равенство перед Богом, Лично сотворившим каждого как личность и сотворившего так и меня, равенство перед Его любовью и справедливостью.

"Совершенный в любви и достигший бесстрастия не знает разности между своим и чужым, или своею и чужою, или между верным и неверным, или между рабом и свободным, или даже между мужеским полом и женским. Но став выше тиранства страстей и взирая на одно естество человеческое, на всех равно смотрит и ко всем равно расположен бывает" (Св. Максим Исповедник)

Если мое отношение к человеку определяется исключительно его национальностью, знаниями, даже поступками, т.е. лишь его внешними проявлениями, то я не знаю человека, его бесконечности, я бесчеловечен. Но в то же время если я их игнорирую, стремлюсь всех свести к одному собственному произвольному шаблону, то я также не знаю человека, ибо не знаю его личности, которая проявляется в земном, но земным не определяется исключительно, а - в земном самоопределяется.

Никто не должен относится к людям, как к вещам, т.е. стараться подчинить собственной власти их волю или же в своем сознании подчинить их некой отвлеченной модели, произвольному стереотипу, как возможно поступить только с вещами, - это предлагал Базаров, сравнивая людей с деревьями в лесу. И, если я верю в Бога, я принципиально не должен подчиняться чьему бы то ни было произволу, т.е. ставить себя в зависимость от внешнего установленного порядка, зависеть от людей, как от вещей. Надо вступать с ними в общение как с личностями, а не как с подчиняющей безличной силой. (Отказ от подчинения вовсе не есть отказ от смирения, ведь подчинение - это рабство, а смирение - это свобода, ибо оно означает отказ от ответа произволом на произвол, от рабского ответа, ибо только рабы, зависящие от внешних вещей, зависят от их законов и в своем внутреннем мире, и потому на злобу вынуждены отвечать злобой, на похвалу - тщеславием+)

Надо относится ко всем равно, т.е. во всех видеть личность или возможность личности, а не так, чтобы в одном человеке ее видеть, а в другом - нет.

В этом этический вывод из равенства людей, которое надо не только чувствовать, но и осуществлять в своем отношении к миру.

Тезис 10. Он является выводом из предыдущего. В каждом конкретном человеке явлена вся полнота человечества, ибо каждый человек - личность, ибо он - бесконечен. Нельзя любить человечество и отвергать людей, даже если во многих из них личность почти не раскрыта и пока в земном не проявлена.

Тезис 11. Христианский гуманизм не носит отвлеченного характера, ведь и Бог стал человеком не отвлеченно, Он не принял обличие человека, но действительно воспринял человека, со всей его физиологией, с его плотским телом, Он стал человеком, а не стал просто похожим на человека. Один из важнейших выводов из Боговоплощения есть тот, что в каждом чувственно данном человеке есть образ Божий, вне зависимости от физиологии, и потому к каждому человеку надо относится как к Иисусу Христу, как к воплотившемуся Богу, Который как человек имел все земные, человеческие нужды, и как мы не отказали бы в них Иисусу Христу, так мы не можем отказывать в них ни одному человеку. (Даже греховная затемненость нынешнего бытия человека не в состоянии лишить его образа Божьего, не должны и мы отнимать у человека образ Божий, его человеческое достоинство, его возможность вселенского Я). "Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: "придите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира. Ибо алкал Я, и вы дали мне есть, жаждал, и вы напоили Меня, был странником, и вы приняли Меня, был наг, и вы одели Меня, был болен, и вы посетили Меня, в темнице был, и вы пришли ко Мне". Тогда праведники скажут Ему в ответ: "Господи! Когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? Или жаждущим, и напоили? Когда мы видели Тебя странником, и приняли? Или нагим, и одели? Когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?" И Царь скажет им в ответ: "истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне+"" (Мф.25:36-40)

Какие телесные нужды могли бы возникнуть у Иисуса Христа, такие нужды мы должны удовлетворять и каждому человеку. Без материального хлеба не мыслим хлеб духовный, голодный и больной телесно человек просто не в состоянии его воспринять и фарисейством было бы человеку в таком состоянии его предлагать, но в то же время сам по себе, вне каких-либо высших ценностей, не обладающий значением непременного условия земного самоопределения человека, этот земной хлеб, предложенный человеку, только унижает его. Нынешнее существование неестественно для человека, но есть средства, необходимые для его поддержания, и они-то могут быть названы естественными, ибо в земной жизни, которую они сохраняют, через свободный акт воли, через веру, можно обратиться к естественному для человека, из конечного к бесконечному. Все остальные нужды не являются естественными, т.е. отношение к ним и к их удовлетворению должно определяться исключительно нравственностью, которая разделяет их на похоти и потребности, на то, что чуждо человеку и человеческой личности, свободе человека и образу Божьему в нем, и на то, что, как одна из сторон личности, ему необходима; половая похоть и потребность в любви, похоть суесловия и злословия и потребность в общении и пр.

Тезис 12. Человечество едино, однако это единство человечества не заключено в отчужденном и отвлеченном от личности внеличностном целом, по отношению к которому личность является подчиненной частью, но наоборот, это единство и заключается в полноте личности каждого, и отчужденность от личности есть и отчужденность от единства. Личность принадлежит к человечеству не случайно, не потому, что воплотилась или "сформировалась" в теле, по морфологическим признакам относящимся к виду Homo sapiens; она, ибо она - личность, едина с человечеством и это принципиальное единство и проявляется в том, что она существует телесно здесь и сейчас, в этой части материального мира, в котором существует и человеческое общество, слабый и искаженный отблеск утраченного единства; случайна же и греховна ее от человечества оторванность и противопоставленность ему, которая вызвана оторванностью от самой себя и от Бога.

Бесконечность, свобода, личностность, равенство, единство - вот то, безотносительно чего невозможно помыслить человека и человечество.

Глава 7. Всечеловечество; я-мы-Я.

1. Человек страдает не только от своей смертности, от своей конечности во времени, но, главным образом, от своей незначительности в масштабах вселенной. Ему было бы гораздо отрадней считать, что с его смертью и для вселенной наступит гибель или хотя бы великий катаклизм, что изменения в его локальном бытии могут изменить характер бытия глобального, чем видеть себя лишь мимолетным эпизодом чуждой ему внечеловеческой истории, как отдельный человек, отдельная личность является всего лишь эпизодом внеличностного человечества.

Но если он для себя постулирует окончательность падшего, самоотчужденного состояния человечества, если он ограничивает себя лишь природным явлением, каким он сам себя и постигает в безбрежном океане вещей - материальном мире, к которому он не в силах не обращаться и в котором неизбежно теряется, отвернувшись от Бога и себя, то быть и мыслить себя иначе - не как эпизод, мгновенье- он никак не может.

И только обратясь к Богу, человек в состоянии наконец осознать, что тайна вселенной есть в конечном счете его тайна, и что его малость и потерянность в сущем вызвано не необозримостью мира явлений, но необозримой глубинной собственного падения.

2. Единство и его необходимость вызваны вовсе не тем, что личность есть не всё, что она в чем-то ущербна и неполна, и, чтобы восполнить свою недостаточность, вынуждена объединяться с другими.

Такое вынужденное "единство" направлено вовсе не на то, чтобы восполнить недостаток частей, но лишь на то, чтобы позволить им существовать с этим недостатком, как будто бы его нет, чтобы утвердить их в нем и с ним; - от того, что слепой взвалит на закорки безногого, он не станет зрячим, а безногий не обретет ног, они лишь смогут остаться существовать такими, какие они есть, т.е. ущербными и умаленными. Вынужденное единство никогда не станет братством, оно будет коллективом, объединением эго и взаимным осуществлением их эгоистических желаний.

Действительное же единство сущего может основываться только на свободе и на преизбытке сущего, на том, что каждая личность есть всё; а это все-бытие личности обуславливается главным образом тем, что она есть всё для Бога, Бог обращается к ней, как ко Всему, как к единственной, даже когда та не может ответить Ему как всё и всем, ибо противопоставлена себе, а значит, и всему. (Греховный человек нем, он безмолвен, он молчит, ибо он потерял себя и как такой не в состоянии ответить на зов Божий, он слышит только безмолвие мира вещей.)

Каждый есть я, но вне (собственной) всеобщности я и вне Творца всего он есть я лишь отчасти, в остальном же он эгоистичен, и, ибо единство есть в я, разъединен со всем, противопоставлен всему, причем в земном бытии он эту противопоставленность преодолеть не может, но он в силах от нее отказаться, обратившись к Богу, откликнувшись на Его зов молитвой, ибо его волю внешний, отчужденный мир никогда не подчинит окончательно без его собственного и окончательного на то внутреннего согласия.

Всеобщность и всезначимость личности как таковой, первый уровень всечеловечества, истинное я-бытие, означает и всезначимость другого, другой личности.

В самом деле, всезначимое я не отрицает такое я и у другого, ибо в себе самом, независимо ни от чего, всеобщно и не может выключить из этой всеобщности что-либо. Отрицание кого-либо или чего-либо из сущего есть отрицание себя и своей всеобщности. Отвергать, отрицать сущее может лишь эго, я, отчужденное от себя, которое в погоне за своей значимостью мечется в мире вещей; и так как его статус зависит от внеположного бытия, более или менее то значительно, чем само ограниченное эго, падший человек чужд свободы, а следовательно, действительного я, личности, и действительного единства, действительной всеобщности и всезначимости я. Эго зависит от внешнего мира в своем бытии, ибо определяется как такое через внешний мир: оно может стать всем, лишь поглотив всё внеположное себе и останется частью, если внеположное подчинит ее и растворит в себе. Эго всегда предполагает конфликт.

Лишь из своего все-бытия, из своей всеобщности я может обратиться ко всему, а не из своей греховной ограниченности, не из эго-бытия, чуждого единству, самому себе, всему.

Я есть всё для себя, я должно сделаться всем для другого и другой для него должен сделаться всем. На этом триединстве и основывается мы, второй план всечеловечества; причем из исходного пункта (я есть всё для себя) можно двигаться как в сторону эгоизма, так и в сторону единства, если осознать первую его часть "я есть", личность и ее истинное я-бытие и все-бытие, ее всеобщность, а не ограничиваться лишь ее второй, по существу безличной составляющей - "всё для себя".

Этот исходный пункт дан каждому человеку, человеческое я отчуждено не до небытия, но лишь до этой черты, которая и дана ему в его самосознании и за которую человек неизбежно должен перейти, самоопределившись относительно бога и себя, перейти либо к небытию, либо к бытию человеком, на этой черте он - всё или ничто, я или не-я, но так как ни один человек до Судного дня не может быть назван ничем, то каждый человек, пока он есть, есть всё, относительно своей возможности всеобщности, какую Бог дал каждому человеку и какой мы, пусть даже в своих глазах, не вправе его лишать.

И я, и мы в земной истории могут быть осуществлены лишь частично, и потому полнота всечеловечества - Я в земной истории явлена (человеком как таким) быть не может, как и охватить в полной мере нашим раздробленным сознанием истину Я невозможно. (Чудо явления Я в мир совершилось только однажды - Богочеловеком Иисусом Христом, в акте Боговоплощения и человекоосуществления.)

Мы - на этом уровне единство предполагается, но не осуществлено в полной мере - я есть всё, ты есть всё, но как это возможного без отождествления и взаимного растворения или поглощения я и ты или вне их слияния с надличностным всем? Но всё нельзя мыслить надличностно, оно есть в личности. Всё и личность - эти понятия нельзя совместить без понятия единства, ибо личностей много, и только по отношению к единству "много" утрачивает свое решающее, фатальное значение, по отношению к единству и единообразие, и многообразие относительны.

Но главное в мысли о Я, о Едином Адаме то, что Я - это преизбыток бытия, богатство, которое не упраздняет ничего из истинно-сущего, такого, как я и мы, такого, как Божья Вселенная. В структуре я-мы-Я я и мы это не ступени, через которые необходимо перешагнуть на пути к какому-то конечному единству, но я и мы в Я бесконечно осуществляются. Абсолютность я и мы не в том, что они необходимы для становления превосходящего их Абсолюта, а в том, что они в Абсолюте осуществлены. Я и мы - это и не путь к единству, и не части единства, но единство само для себя, единство, которое невозможно как приведение сущего к общему знаменателю, единство, к которому не применимы и такие слова, как "отдельное и общее", и такие, как "слияние и отождествление", "уравнивание". Единство не над я и мы, я и мы не в единстве, но единство в я и в мы, и оно не замыкается на них, но подлинно бесконечно, и потому и я, и мы подлинно бесконечны.

Я и мы не мыслимы вне личности, и потому Я тоже личностно. Каждое я есть Я, но это свидетельствует не о том, что они равны, а что каждое я как таковое всеобще. (Я есть Всё - это требует единства, я есть Я - так единство осуществлено, и тем самым утверждена и всеобщность я (я есть Всё)). Сущность Я может быть выражена словами: не - все станут как один, но - один станет как все и всё, как он стал со всеми (мы).

3. Мировую душу, Адама - всечеловечество относительно Вселенной - нельзя представлять как косяк движущихся в едином порыве мелких рыбешек - неисчислимого количества душ, нет, это представление возникает путем переноса представлений из падшего, материального мира, где единства быть не может, а возможно только объединение - ансамбль бесчисленных материальных частиц, на единство надмирного, личностного бытия, только через падение и отчуждение которого (от собственного я-бытия, все-бытия) и бытие Вселенной стало раздробленным и отчужденным, т.е. материальным. Каждый из нас есть мировая душа, каждому из нас принадлежит ее бытийный объем. Каждый из нас центр мира - и если он таковым не является, это свидетельствует о падении мировой души, о том, что она утратила единство, без которого возможен лишь эгоцентризм - эго, стоящее в центре мира, отрицает всё другое.

Я - это единство, не предполагающее умаления частей, но всё более и более утверждающее их. - Но утверждающее не как бытие частей, т.е. того, что и существует только, будучи противопоставлено целому, предполагая своим бытием раздробленность бытия, а как самого единства, ибо к нашему я в полной мере относиться Я. Истинное единство есть только в бесконечности и в личности, единства для вещей помыслить нельзя.

В каждом человеке заключена полнота человечества. В образной форме это представлено в книге Бытия, когда Бог, желая сотворить Еву, нового человека, делает ее из ребра Адамова. Так что получается, что все последующие поколения есть просто развертывание одного человека, одного Адама. Но Адам не только один, но он и един, и каждый человек есть этот Адам, в каждом человеке есть единство всех людей и вся земная история посвящена персонально каждому из нас, направлена именно на нашу личность, а не личность подчинена истории и направлена на нее, смысл ее существования вовсе не в ее "исторической задаче" . Другое дело, что человек есть сейчас как эго, вне своей всеобщности, и потому человеческую цивилизацию можно представлять только как ассоциацию этих эго, учитывая их взаимодействие.

4. Я, противопоставленное себе, противопоставлено и единству. То, что противостоит личности, противостоит и единству. Такое противопоставление и есть грех, эгоизм и раздробленность. Грех, как отчуждение от себя, не может быть из себя и преодолен, будучи от-себя-отчуждением и, следовательно, бессилием-в-себе. Он требует Богочеловеческого деяния.

Отказ от я, от личности, от свободы означает отказ, отчужденность от Бога, от богообщения, ибо Бог обращается только к личности и только личность, свободная, единая и бесконечная, может обратиться к Нему. С вещами, с рабами Бог не разговаривает.

Действительное обожение и единение с Богом, которое сделал возможным Богочеловек, немыслимо вне личности, вне Я. Используя выражение Андрея Белого, можно сказать, что Ich становиться инициалами Божественного имени Богочеловека, I.Ch.

Богочеловек утверждает высшее, неслиянное единение Бога и человека, Богочеловечество, которое возможно помыслить только в личности и через личность именно потому, что Он Сам не есть лишь безликий "принцип", "начало" отвлеченного единства, но прежде всего Живая Конкретная Личность Сам, наш брат и наш друг, к Которому мы можем обращаться, зная, что Он нас услышит и поймет. Сверх(а не вне или без)личностный Бог, в Своей любви обратившийся к человеческой личности и Сам ставший человеком ради человечества, разделивший его судьбу в определенный момент его греховной истории, и тем самым освободивший его от судьбы - вот Богочеловек христианской веры. И Богочеловека нельзя помыслить без Боговоплощения, а Боговоплощение и означает принципиальную нетождественность Бога и человека, но - их свободное единение в любви.

5. Прекрасный пример античного понимания личности как индивидуума, как части космоса может являть этот очень красивый, поэтичный текст Плотина: "Если какая-то из частей космоса движима согласно своей природе, то от этого страдают те части, для которых это движение не согласно их природе; но те, что движимы, движимы прекрасно, как части целого; те же, что не способны вынести порядок целого, гибнут; так черепаха, оказавшаяся среди огромного хоровода, будет растоптана, не имея возможности избежать порядка его движения, если же сумеет в него строиться, то ничего от танцующих не претерпит" (Трактат II, 9, пункт 7). Неделимая разумная частичка космоса - так понимали человека в античности - это не личность, но эго.

Эго - это отчужденное от себя и от всего я, и оно может занять в своих отношениях к миру три позиции, к миру, как к тому вне, в каком оно находится, более не принадлежа себе и которое и явилось как безличное, овеществленное бытие через отказ я от я-бытия, которое есть одновременно и все-бытие, ибо я бесконечно и всезначимо, всё для Бога. Бытие эго вовсе не обязательно означает отрицание окружающего, это лишь один способ его бытия (для эго его бытие определяется только его отношением к миру), оно может искать и растворения в мире, чтобы обрести мнимое подобие истинного единства, единства со Всем, а окружающее, в котором эго растворяется, есть только падшая часть Всего, единство со Всем невозможно обрести, не обратившись к я-бытию.

Черепаха (поражаюсь удачности образа, показывающего ограниченность, скованность эго) стоит перед альтернативой - либо встроиться в систему, либо погибнуть, но в том и в другом случае она полностью перестает быть свободной, в первом случае она перестает быть свободной, ибо подчинилась внешнему закону, а во втором - просто перестает быть. Эго не может перестроить всю систему под себя или же разрушить ее, ибо оно существует как ее же часть, оно целиком выброшено во внешний мир, в хоровод, под топчущие ноги внешнего, пусть даже и ритмичного, и гармоничного, закона. Однако по отношению к частям целого, а не ко всему целому, частью которого является эго (здесь только две альтернативы, погибнуть или подчиниться), есть три возможные модуса бытия эго. - растворение во всем, отказ от себя, как от части как таковой во имя слияния и усиления других частей.

- поглощение или тирания, когда эго видит во внешнем мире угрозу себе, противостоящую себе реальность, которую надо подчинить или умалить, чтобы сделаться "большей реальностью", чем она.

- отрицание (поглощение мыслимое), когда всякая реальность у мира начисто отрицается, кроме единственной его части - эго.

Если человеку суждено обрести себя лишь через слияния с толпой или же через власть над толпой, то человек осужден - осужден на несвободу, безличностность и внечеловечность. (А если он боится ее, боится даже приблизиться к ней, чтобы подчинить или подчиниться, он начинает отрицать ее реальность. Страх же чужд свободе).

Эго в своем существовании встает в тупик, оно не в силах вырваться из плоскости своей ограниченности в безграничность бытия. Только Богочеловек внутренне, а не внешним "приказом" (ибо человек и так во внешнем, и внешним же по отношению к человеку усилием невозможно изменить характер его бытия) в состоянии вернуть человека к себе самому, к личности. А личность и есть преодоления А и не-А, всяких или-или, всяких диллем, тупиков и ограничений.

6. я-мы-Я - это не степени самоотчужденности или отдаленности от единства, но это само единство, отчуждение - это эго в отдельности и эго, объединенные на принципах эгоизма (эго-бытия) в коллектив, слитые в толпу. Каждый из нас до конца истории, до полноты времен в чем-то принадлежит и эго-бытию, хотя и может от него отказаться. Единство всечеловечества не возможно вне Бога, оно есть только с Богом, и это видно и теперь, в мире греховном.

Без Бога, без Жениха десять невест не собрались бы рядом с одним домом. Нынешнее состояние человечества можно уподобить десяти девам, ожидающим Жениха: каждый из нас видит рядом с собой, в темноте, фигуры со светильниками - какие-то светильники горят ярко, другие мерцают и вот-вот потухнут, и тогда уже дева с потухшим светильником скроется из глаз других дев, и сама

побежит от дома, и только будет слышен ее голос, вопрошающий о масле во тьме полуночной, голос жаждущей обрести истинное бытие, отдалившись от Бога в пучину вещей, голос отказавшийся от я в себе и окончательно определившейся как эго, вне Бога и всечеловечества.

Фигуры-огоньки не стоят на месте, но движутся, сближаясь и расходясь, но ни у кого невозможно разглядеть его лица. Все ждут, когда дверь в чертог распахнется, столб света ворвется в ночь, и все войдут внутрь, и увидят друг друга и Его, и "едино будут".

Другой образ единства всечеловечества, единства друг с другом и с Богом, это образ аввы Дорофея, приведенный Семеном Франком: " люди, как точки радиуса в круге, чем ближе к центру круга, тем ближе и к друг другу". Центр круга же есть Бог. Эти слова относятся к мы-бытию, невозможному без Бога, а Я - это обожение человека, единение с Богом. Всё всечеловечество, я-мы-Я, есть с Богом, я как всё для Бога - все с Богом - в Боге.

И закончим также цитатой из Франка: " Человеческая личность как бы снаружи замкнута и отделена от других существ; изнутри же, в своих глубинах, она сообщается со всеми ими, слита с ними в первичном единстве. (Я бы сказал: не слита, но - единство всех коренится в глубине личности каждого - А.Х.) Поэтому чем глубже человек уходит вовнутрь, тем более он расширяется и обретает естественную и необходимую связь со всеми остальными людьми, со всей мировой жизнью в целом. Поэтому также обычное противопоставление самоуглубления общению поверхностно и основано на совершенном непонимании структуры духовного мира, подлинной, невидимой чувственному взору структуры бытия".

* - Тот, кто отрицает реальность греха или возможного рабства, тот их боится. Христианство вместе со Христом не отрицает их, оно находит в себе, несмотря на их реальность, победить их.

Глава 8. Адам и Новый Адам. Грехопадение и Боговоплощение.

Не Ничто глядит с небес

Из-под звездных век...

На земле моей воскрес

Богочеловек.

"TODO NADA", Вяч. Иванов

1. Эту цитату можно было бы поставить и перед главой "О Боге", но я поместил ее перед этой главой, ибо в ней пойдет речь об Иисусе Христе, средоточии христианского богопонимания и самой христианской жизни, о важнейшей Истине христианского учения о Боге, опираясь на

Которую, можно понять христианский взгляд на Бога (он и сформулирован в краткой форме в этом четверостишии) и исключить из него все нехристианские элементы.

Боговоплощение немыслимо для пантеистического сознания: если человек и мир растворены в Боге или же Бог растворен в них, то о каком единичном акте, о богоявлении, о соединении Божественной и человеческой природы в одном Лице может идти речь при таком монистическом миропонимании, если Бог и человек и так слиты воедино или сводятся друг к другу (т.е. реальное единство невозможно, ибо они суть одно), если Бог и так всегда явлен в Боге, т.к. человек часть Его существа?

Если Бог ограниченный индивидуум, всего лишь духовное существо, то он не может стать человеком, стать тем, кого он отрицает своим деспотизмом, отрицает, чтобы стать высшим существом, т.е. называться Богом. Если Бог выше человека в том смысле, что он превосходит человека в силе, в могуществе, в знании, т.е. мыслится просто как некие желаемые человеком (в его надежде утвердится в мире вещей как самая лучшая его часть) качества в максимальной степени их осуществления, то Бог, став человеком, никак не сможет преобразить человеческой природы, а сам просто растеряет свою божественность.

Если Бог понимается по-дурному апофатически, как ничто, то он просто не соотносим с человеком, сделавшись чем-то в этом мире он перестает быть богом, ибо его божественность мыслится в его ничто, в его бесконечной удаленности от сущего.

Если человек - стадия становления абсолютного духа, Бога (учения Гегеля и Шелера), то боговоплощение мыслить нельзя, пройденная стадия, если она действительно пройденная, никак не может объединиться с достигнутой, или наоборот. Вообще, делающие человека ступенью, пусть даже необходимой, самопознания какого-то абсолютного духа или эпизодом божественного саморазвития, отнимают у него личность, ибо личность не может быть эпизодом внеличностного нечто или функцией внеличностного единства (как, впрочем, и единство не может быть функцией механического объединения или слияния личностей), отнимают у него свободу и самость, видят в нем средство, в то время как Бог в Своей любви видит в нем цель, ведь для Него человек не есть средство самоутверждения и самоосуществления.

Ангел не может стать человеком, ибо, став человеком, должен перестать быть ангелом. Возможен только Богочеловек и Боговоплощение, во всех иных случаях либо воплощающийся будет подчинять то, в чем он воплощается, либо наоборот, так что свободное единство природ невозможно. Ангел - часть сущего, а не Сверхсущий, и потому он не в силах преодолеть его логику, ибо сам ей подчинен, сам в рамках ее действует и потому в ее же рамках будет ее преодолевать, и потому преодолеть ее не сможет. (Так и человек не в силах спасти сам себя, потому что спасать он будет неизбежно через свою неспасенность. Вытащить себя за волосы, пусть дыже метафизические, невозможно). Бог же принципиально не может быть ограниченным ничем из сущего, ибо сущим Он не определяется в Своем Сверхбытии и сущее Он определяет не по каким-то Своим законам (оно не истекает из Него и его логика не есть Его логика), но в свободе, как Свое Творение. Если человек не творение Божье, то Боговоплощение невозможно.

Бог обращается к человеку как к равному не потому, что Он такой же, как человек, но потому, что Он любит его, потому что Он сотворил его, потому что он существует. (Любовь, если это любовь, выше как нужды, так и снисхождения, любовь к кому-либо нельзя объяснять ни тем, ни другим).

Боговоплощение лишний раз свидетельствует о нетождественности Бога и человека, и любовь Бога к человеку не есть в конечном итоге любовь к Себе, ни наоборот, и только так и возможна любовь.

Бог есть Личность и человек есть личность - этим и утверждается их взаимная несводимость, личность и есть наименование абсолютно единичного, нового и свободного, только вещи могут тождественны и только относительно своей безличности сущности могут быть уравнены.

2. Грех обычно толкуется как проступок, как отступление от какого-то (Богом) установленного закона, но это вовсе не так, это неправильное восприятие греха, которое может только ввести в заблуждение. Понимающие грех как проступок (это вызвано как раз недостаточной антропологичностью мировосприятия) видят основное содержание грехопадения не в человеке, а в Боге, человек лишь совершил нечто, что повлекло за собой изменение отношения Бога к человеку с милости на гнев, это главное, на это делается основной упор. Бог придал этому "нечто" значение греха и Сам следует этому значению. Важен не человек и его грех, а гнев Бога. Таким отношением ко греху продиктован и взгляд на крестную смерть Иисуса Христа, как "смягчающую Божий гнев". Человек оказывается лишним, промежуточным звеном на пути от милости Божий через Его гнев обратно к Его милости. Учение об искуплении, вытекающее из подобной деантропологизации христианства, носит фарисейский оттенок, формализует жертву Христову и обесценивает ее - раз всё дело в Боге, почему Он не мог простить без этого "спектакля со Своей смертью и Воскресением"? - и потому вообще не может быть названо христианским.

Грех начинается человеком и заканчивается Богочеловеком, преодолевающим грех. Бог Своей Смертью и Воскресением помогает не Себе же, а человеку. Суть грехопадения - в человеке, он изменился, он изменил свое отношение к Богу, он разрушил себя. Но Бог не остается безучастным к его греху, Он как человек и вместе с человеком преодолевает грех, возвращает ему свободу, возвращает ему себя и возвращает его к Себе. Отказ человека от я-бытия и все-бытия, от самого себя, есть и отказ человека от Творца Всего, от Бога, к Которому он уже не может обращаться как такой. Виновен во зле человек, а не Бог, покаравший человека.

Грех есть разделение не только Бога с человеком, но и человека с человеком. Согрешивший уже не тождествен себе, мало того, что он подпал под власть произвола, стихийных сил, действие которых он не может преодолеть; он не может даже отказаться от своего греха, ибо он, грех совершивший, уже не тождествен себе как тому, кто этот грех совершал, и потому человек и не может распоряжаться грехом - покаяться или не покаяться, ибо грех уже не его, но он - греха.

Грех - это не только злая воля в человеке ("плоть"), действие которой мы можем наблюдать и в себе, и в мире, но и злая воля над человеком, которой он, человек согрешивший, противиться уже не может - внешний рок, судьба. Богочеловек и освобождает человека от этого рока, делает возможным для него отказаться от своего греха, покаяться в нем, дает свободу освободиться.

3. "Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут+" (1 Кор. 15:21-22) "Ибо если преступлением одного подверглись смерти многие, то тем более благодать Божия и дар по благодати одного Человека, Иисуса Христа, преизбыточествует для многих+ Ибо если преступлением одного смерть царствовала посредством одного, то тем более приемлющие обилие благодати и дар праведности будут царствовать в жизни посредством единого Иисуса Христа+ Посему, как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни". (Рим. 5:15-19) Апостол Павел в своих посланиях многократно подчеркивает то, что грех и его преодоление надо воспринимать относительно двух ключевых, узловых, переломных моментов человечества - относительно Адама и Нового Адама - Иисуса Христа. Но в самом деле, почему имеют такую воистину всечеловеческую значимость Адам и Иисус Христос? Почему только Адамов грех распространяется на все человечество, почему только " в нем все согрешили" (Рим. 5:12), почему неспасенность и безбожие многих людей в этом мире не распространяется на людей, верующих в Бога? Если в Адаме все грешны, то почему не грешны в стольких грешниках, сознательно отказавшихся от Бога и служащих лукавому?

На эти вопросы нельзя ответить, не прибегая к софизмам, если не задуматься над структурой самого бытия человека, распадение и изменение которого и есть грех. Значение греха Адама всечеловечно, потому что он и есть всечеловечество, Я, а не один из исторических персонажей.

Если воспринимать Адама, описанного в библейской истории о грехопадении, как историческое лицо, то понять грех невозможно. Адам - это каждый из нас, Адам - это Всечеловечество, Я, момент личности и единства. Вот почему в Адаме все согрешили, вот почему грех Адама распространяется непосредственно на каждого из нас (потому что я есть Я, Единый Адам, и каждый согрешил так, как это сказано об Адаме), а его последствия (удобосклоняемость ко греху, смертность как прекращение физического бытия в материальном мире и проч.) распространяются как раз опосредованно, потому что наше бытие после грехопадения протекает во времени, в этом мире, и каждый из нас есть индивидуум, историческое лицо, которому предшествовала некая история, которая и имеет начало от грехопадения, от самоотчуждения я и падения его в историю, в материальное бытие (бытие как эго).

Христос - один без греха, Он не сделал никакого греха (1 Пет. 2:22), это очень важно, это значит, что воплотившийся Сын Божий как человек, как Сын Человеческий есть момент личности и единства, Я; Он как человек никак не подвергся объективации, греховному распадению, Он, как и Адам всечеловечен, и в этом смысле назван Новым Адамом. Адам - до греха, Новый Адам - без греха. Он - "Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира" (Ин. 1:29). Он безгрешен как человек, а грех и есть отказ от все-бытия, от единства, и потому Он - Всечеловек, в Нем осуществлен момент Я, и потому Он может понести грех мира, грех всех людей.

С Адама началась история, и потому сам он не может быть историчен, Христос же не только всечеловечен, но и историчен, Он входит в историю и освобождает всех людей, существующих и существовавших в истории как индивидуумы, отвернувшиеся от своего все-бытия, от Я, от всечеловечности. Он безгрешный среди грешных.

Агнец понес грех мира, грехи наши Сам телом вознес на древо (1 Пет. 2:24) - это значит, что безгрешный Иисус Христос, совершенный Бог и совершенный человек(Я, Единый Адам), Сын Божий и Сын человеческий, всецело разделяет греховное состояние человека, становится безгрешным среди грешных, т.е. принадлежит, разделив в полной мере (и телесно и душевно) их состояние, людям согрешившим, (о-безбоженным, отделенным от Бога), и в то же время в полной мере есть Новый Адам, человек безгрешный. Этот синтез, это бытие человеком как самотчужденным ("принял грех") и неотчужденным, совершенным (все-бытующим) человеком как таким ("без греха"), двойственность человеческой природы, претворенное в единство Богочеловеческой Личности - всё это возможно только Богу, только Бог Сверхсущий мог осуществить этот ключевой для спасения момент единства сущего-до-греха и сущего-после-греха, как бы не-сущего, отступившего от самого себя.

Так Бог принял грех, сделал его Своим, но не как согрешивший, над которым грех властен, но как спасающий, как Тот, кто этот грех преодолевает.

Преодоление это возможно лишь через смерть, как доведение "как бы не-сущего" до абсолютного небытия, до того, над чем не властен и грех, ибо этого что, объекта порабощения, нет, а - только ничто; здесь смерть надо мыслить как отчуждение от греха, то есть как отчуждение от отчуждения, преодоление самого себя, вернее, не-самого себя, отступившего от себя, как миг абсолютной тьмы, через который происходит возвращение, через который открывается вечность. И Богочеловек умер, умер как единая Богочеловеческая Личность, Всечеловек и человек-со-грехом, и потому умер как все люди со грехом, как все согрешившие, вознес на крест весь греховный мир и так освободил человека от греха.

4. Почему Бог "не мог просто так простить человеку"? Почему все-таки потребовалась жертва Богочеловека? Эти вопросы вызваны всё тем же пониманием греха как проступка: как Бог гневается на человека, так Он и его прощает - всё дело, в конечном счете, не в человеке, а в Боге.

Грех - это внутренний акт, злая воля самого человека, как ее можно "отменить"? Бог прощает человеку грех, но человек не в силах принять это прощение, ибо он, согрешивший, бесчеловечен, человек лишь отчасти. Грех стал внешним произволом и таким же внешним произволом "отменить" его нельзя. Бог преодолевает грех человеческий изнутри, то есть Сам становиться человеком.

И к тому же, человек ответственен за свою волю, ибо он - свободен, и Искупление вовсе не есть отмена его ответственности, а то, что эту ответственность повышает, возводит на новый уровень, ибо человек, вернувшийся к свободе, стоит перед выбором: Бог или грех, бытие или небытие, человек или не-человек, в то время как раньше человек был только в плоскости греха, не имел иной перспективы.

Бог преодолевает грех человека изнутри. Так и искупленный человек должен преодолевать его изнутри, а не отказываться от свободы, воспринимая спасение как что-то внешнее - "кто-то за меня меня спас", но как внутренний факт - Бог меня спас и я свободен принять это спасение, обожиться. Не отказа от свободы требует христианство, а возврата к ней требует, бытия человеком, усилия воли, а не бессилия (об этом см. в главе "христианская этика"). Бог умер за человека, чтобы человек был свободным, а не чтобы потом всех людей "отправить в рай" вне их воли, вне их усилия, вне их свободы, а потому от человека требуется не пассивность, а активность, сила, а не бессилие.

5. Бог освободил нас, искупил грехи совершенные и те, которые еще будут совершены, искупив грех Адама. Все наши грехи надо понимать не как цепь единичных актов, первым из которых был грех Адама, а как расширение и углубление во времени одного единственного греха - Адамова, который был совершен до времени, ибо время есть следствие греха.

Время еще не преодолено, но Господь преодолел грех во времени и из времени, и теперь, хотя время и властно пока над нами, грех Адама, следствием которого является время и который проявляется во времени, над нами уже не властен, и потому мы вольны - грешить или нет, примыкать ли ко греху, делая себя и свою жизнь его проявлениями, открываться ли греху и подчиняться ли рабству, или быть с Богом, быть человеком настолько, насколько это в наших силах, ибо мы еще расколоты на бессознательное и сознательное и распластаны во времени.

6. Жертва Христа имеет всеобщий характер, она относится ко всякому человеку и Промысел Божий состоит в том, чтобы, так или иначе, всякий человек имел возможность ее принять.

"Он и делами Своими, когда пришел в мир и принял смерть не за друзей только и близких к Себе, но и за врагов, за мучителей, за обманщиков, за ненавидящих, за распявших Его, о которых Он прежде сотворения мира знал, что они будут такими, и который предвидя сотворил, победив предвидение благостью, и за них Он пролил собственную кровь, за них принял смерть". (Св. Иоанн Златоуст) Крест Господень побеждает всякую обреченность, всякий рок, Он знал, что многие согрешат, но знал также, что Его Крест даст возможность согрешившим и потерявшим свободу обрести эту свободу и спастись.

И люди не имеют права кого-либо от Жертвы Богочеловека отстранять, приписывать человеку или любой земной организации право решать, кто достоин спасения, а кто нет, распоряжаться Крестом Господним вопреки личности кого-либо из людей, хотя к ней-то он и обращен.

Все люди равны перед милосердием Господним и каждый человек и только он сам решает, отвернуться ли от Лика Господня или же припасть к водам жизни.

7. Христос не только умер, но и воскрес, и этим преодолел и смерть, Он сделался живой Силой, Духом Живым, действующим в человечестве, Он, Богочеловек, стал средоточием осуществляющегося в каждом и грядущего в конце времен Богочеловечества, Живым Ликом, перед Которым предстоит каждый христианин. "Пришел Иисус и стал посреди и говорит им: мир вам!" (Ин. 20:19) Бог, Сверхсущий, Сверхличность явился человеку как Богочеловеческая Личность, Друг и Брат и Судья человеков, Он воистину имеет право судить людей, ибо Он сам есть Человек, Он не чужд человеку, Он проникает его не только всеведением, но и Жизнью, Духом. Он не отвлечен от человека и поэтому Он знает самые непостижимые глубины его существа.

Христианство - религия жизни, живоносного Духа, Бога, данного людям, религия искупленного прошлого во имя благодатного грядущего, религия побежденной смерти, религия не только Пятницы, но и Воскресения, религия надежды. Надежда - это неоспоримый факт бытия лучшего и грядущего, явленный нам в нашем трагичном бытии. Мария не знала о Воскресении. Христиане же и в самый темный час, когда звезды померкнут, будут уверены в Воскресении, в исходе дурной бесконечности, ибо Христос - Первенец их мертвых уже воскрес, преодолев тем самым и рабство смерти, как он преодолел рабство греха Своей смертью.

Христианство - это религия Воскресения, явленного в пятницу, в мире отчуждения и разделенности, в мире смерти.

Глава 9. Бытие человека как я в падшем мире.

"Чтобы собрать воедино себя

Нам надо собирать обрывки+"

Е. Летов

1. И в этой, и в следующей главе мы рассмотрим потерю единства, грех и следствие греха человека, отчуждения его от самого себя и от Бога - ранее мы показали, исходя из сущности человека, как оно вообще возможно, каково оно и как возможно его преодоление, теперь же рассмотрим, как оно непосредственно дано человеку нынешнему, отчужденному и греховному, как он существует относительно его как некой реальности, которая еще не преодолена.

В следующей главе мы скажем о существовании человека в раздробленном мире, где он явлен как его часть, теперь же речь пойдет о том, каким он существует в себе, являясь в то же время его частью.

2. Человек, даже если взять его статично, в какой-то один момент времени, не представляет из себя некой неделимой частички, монады. Он не может охватить своей волей себя целиком, он дан себе лишь частично, в своем сознании. Но другая, неизмеримо огромная часть существа человека отчуждена от него даже в рамках его мирского, греховного бытия, т.е. мало того, что он отчужден, во вселенском смысле, от своей всебытийной сущности, что собственно и есть грех, но существует и второй уровень отчуждения, следствие греха, проявляющееся в раздробленности человека уже отчужденного, я-лишь-частично, я существующего в мире отчасти как эго.

Я, сущее на пределе (об этом пределе* отчуждения мы уже говорили ранее), отчужденное от себя, но не отчужденное в себе до вещественности, каким оно есть в мире, т.е. существующее еще, но существующее отчужденно (существующее как эго, но существующее не окончательно, т.е. могущее замкнуться в своем эго-бытии, а могущее от него отказаться, не действовать как эго), представляет собой, в себе, некое единое существо, которое мы для удобства назовем душой. Это слово мы будем использовать здесь в этом специальном смысле, заранее оговариваясь, что оно в нашем тексте не тождественно тому, что в это слово вкладывают многие, в частности христианские, авторы и даже тому смыслу, в котором и сам автор этой книги может его иногда употреблять в силу уже сложившийся традиции неточного его употребления. Хотя тот смысл, который я сейчас предлагаю вкладывать в слово "душа" довольно близок к библейскому его смыслу и предполагает просто его философскую интерпретацию. На сущность человека в христианстве принято два взгляда: триадический и диадический, в первом случае сущность человека видится состоящей из тела, души и духа (1 Фес. 5:23), а во втором лишь из души и тела. Если дух, душу и тело понимать, как они обычно понимаются, как матрешки (сосуды, коробки), вложенные друг в друга, то предпочтительнее всё же второй взгляд на человека, ибо, во-первых, человек един, и, во-вторых, Бог соединяется со всем его естеством, и прежде всего с его личностью, а не лишь с особым качеством личности, которое "вложено" в душу, как коробка в коробку. Бессмертная и нетленная душа, которая может быть названа духом благодаря своей способности к богообщению и которая ныне пала и греховна - вот человек при диадическом взгляде на него, который в общем-то гораздо ближе к истине, чем первый. Но если понимать дух и душу в совершенно ином смысле, чем они понимаются традиционно, то это осветит по-новому, более полно сущность человека.

Прежде всего надо отметить, что душа и дух это не статичная структура, это не "компоненты", не составляющие части человека, ибо в противном случае, раз апостол Павел пишет, что душевное в Воскресении преобразится в духовное (см. 1 Кор. 15:44), Воскресение будет потерей человеком его целостности, ибо у него будет "не доставать" его части - души.

Дух - это я в полном смысле слова, личность, существующая я-бытием и все-бытием, я всечеловечное и безграничное, которое и лежит в основании единства я-мы-Я; я - единство, я все-сущее, но не разлитое в безличном всё, (ибо так может существовать только эго, чуждое я,) а я, преодолевшее всякую безличность; я, которое в то же время есть Я, Богочеловечество, Ich и I.Ch; личность, являющую полноту богообщения и человекообщения, Бог, Творец Всего, обращается к ней и она, все-сущая, обращается к Нему и ко Всему как к Ты и ты.

Душа же - это я отчужденное, я в материальном мире, явившемся как следствие греховного самоотчуждения всечеловечества, я на пределе, я, чье бытие представляет собой следствие грехопадения, я, данное себе, но разделенное с другими, я, выброшенное во вне, но которое, благодаря Богочеловеку, может осознать себя как я, во всей значимости и всеобщности, и вернуться к себе и к Богу+ а может и не вернуться, может определить себя как вещь, может перестать быть человеком, может замкнуться в эго. Вот почему "сеется тело душевное, восстает тело духовное" - я на пределе, я, стоящее на границе, ограничено и должно с Богом преодолеть эту границу и шагнуть в безграничность, преодолев в себе вещь, преодолев не-личность.

Итак, после такого отступления, вернемся к рассмотрению бытия души в мире (или второго уровня отчужденности, раздробленности я).

Душа разбита на сознание, подсознание и надсознание. Подсознание - это бездна инстинктивно-животного, это то, что в психике человека есть от мира животных, из которых он, как часть материального мира, изошел. Надсознание - это интуиция, это совесть, это всё, что в самом человеке зовет его от животных, то, что напоминает ему, что он есть человек, хотя в своем сознании он и может отказываться от человеческого в себе.

Душу можно уподобить дну, на котором заякорена целая флотилия кораблей - от барж, груженых навозом, до прекрасных фрегатов. Все эти корабли - это психические акты: мысли, переживания, стремления и побуждения. И главное, что надо подчеркнуть, это то, что личность не исчерпывается совокупностью психических актов и всеми их взаимоотношениями, хотя они и не отделимы от нее.

Не надо думать, что душа - это какая-то внеличностная подложка, к которой относятся "психические акты" и которая лишь связывает их воедино, но психические акты и есть отношения души, греховного и раздробленного я, к самой себе. Все эти животные акты подсознания не что-то чуждое "светлой душе", которая лишь произвольно связана с ними (таково видение неоплатонизма), но акты самой души, свидетельствующие о глубине ее падения, часть самого человека, раздробленного и отчужденного, выброшенная во вне, в сторону греховного мира, хотя сам человек может и отвернуться от него. (Борьба помыслов и страстей, внутренняя борьба, в которую погружены христианские аскеты, лишний раз свидетельствуют о раздробленности человеческого существа и о том, что необходимо осознать ее и преодолевать, как и поступали христианские аскеты, чем не сознавать ее, пребывая "в мире с собой" и всё более внутренне распадаясь).

Но есть нечто, выражающее единство человека - это его воля, которой он может проникнуть и темные глубины подсознания, собрать себя воедино, осознав себя как личность. Истинная молитва, например, - это акт воли, которая рвется к Богу не только от разума, от сознания, но и от всего человека в целом, от всего его существа, тем самым объединяя, собирая его.


Информация о работе «Краткий очерк христианской антропологии»
Раздел: Философия
Количество знаков с пробелами: 221849
Количество таблиц: 0
Количество изображений: 0

Похожие работы

Скачать
24020
0
0

... В. Копперс, М. Гузинде, П. Шебеста и др.). Светская наука отнеслась к ней скептически, хотя буржуазные ученые критиковали ее довольно робко. Преанимистические теории. С конца XIX в. начинают появляться новые точки зрения на происхождение и историю религии; они возникали на почве недовольства ограниченностью анимистической теории. Прежде всего на сцену выступили преанимистические концепции. ...

Скачать
623300
0
0

... на всей жизни человека, как известным настроениям соответствуют известные представления о Боге, устроение жизни семейной, государственной, церковной и так далее. VI ХРИСТИАНСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ НЕПЛЮЕВА Н.Н. Такое христианское мировоззрение превратило Неплюева Н.Н. в замечательного общественного деятеля. Сам он говорит, что дело всей его жизни – это «…простая логика веры моей, ...

Скачать
648046
0
0

... АЛ. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1983. 10.       Мерлин B.C. Очерк интегрального исследования индивидуальности. М., 1986. 11.       Орлов Ю.М. Восхождение к индивидуальности. М., 1991. Педагогическая антропология: Хрестоматия. Н. Новгород, 2002. 12.       Петровский В.А. Личность в психологии: парадигма субъектности. Ростов н/Д., 1996. 13.       Психология человека от рождения до ...

Скачать
75600
0
0

... одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды? ...Всего этого ищут язычники...51 ...жизнь человека не зависит от изобилия его имения.52 В то же время следует отметить, что христианское учение о человеке внутренне исполнено огромного оптимизма, поскольку говорит о том, что достижение счастья зависит от самого человека, от его нравственного уровня, и это возможно уже в земной жизни. Как мы ...

0 комментариев


Наверх